Годы испытаний. Книга 1. Честь полностью

— Сейчас считаю необходимым закрепиться, пока не накопим сил. С потерей каждого человека слабеет оборона. Не к чему обрекать бойцов на истребление.

Майор Харин сухо попрощался, козырнул и вышел из землянки, застегивая на ходу планшетку. «Ничего, я заставлю тебя, упрямый осел, делать так, как тебе советуют умные люди».

Навстречу ему попался Андреев.

— Ну, как дела, разведчик? Давненько что-то я не видел тебя у нас в штабе.

— Какие наши дела, сами знаете, товарищ майор. Что бы ни стряслось, рикошетом в нас: разведчики проглядели…

— Понятно. Ведь вы глаза и уши… С вас покрепче спрашивать надо. — Харин зевнул. — А Жигуленко у вас в гостях бывает?

— Частенько наведывается… Да только не к нам, а в санитарную роту.

Майор понимающе кивнул головой и простился. «Неужели Жигуленко живет с ней? — подумал он с беспокойством… — И как это он ее ловко охмурил. Нет, надо мне действовать напористей, а его надо в хомут семейный возвращать. Скажу при случае Русачеву, он его быстро одуматься заставит».

Солнце только что село. Медленно догорающее пламя вечернего заката прорезывают, точно пишут невидимыми буквами, быстрые, юркие стрижи. Гладкая, голубоватая, слегка розовая от заката поверхность Днепра рябится, как серебристая рыбья чешуя. В густых шуршащих камышах, пахнущих тиной и рыбьей сыростью, по-домашнему знакомо крякает дикая утка. Днепр заметно обмелел, обнажив полосы прибрежного золотистого песка, похожие на остроносые гоночные скифы. Западный глинистый и крутой берег Днепра порос цепким густым кустарником. Восточный берег более пологий, тоже порос кустарником и местами заболочен.

Бойцы взвода Правдюка почти весь день расчищали сектор обзора для наблюдательного пункта командира полка почти у самого обрыва. Из батальона пришел Подопрыгора и принес радостные вести; в полк прибывает много артиллерии, и ожидается новое пополнение; сегодня вечером саперы начнут минировать противоположный берег и места у переправы.

Бойцы лежали, курили, слушая недавно назначенного замполитрука роты Подопрыгору, глядели на широкое могучее течение Днепра и вспоминали каждый о своем. Изредка легкий порыв ветра доносил до них глухие артиллерийские раскаты.

— Вот бы так сив у лодку и поплыв униз по Днипру до сэбе на ридну Вкраину, — с грустью в темных глазах под широкими бровями сказал могучий как дуб, великан Новохатько. — Як бы не война, там вже уборка к концу пидходила б. Врожай цей год богатый, давненько такого не було.

— Да, хлибец уродився гарный, та худо, шо ворог его топчет, — поддержал новый боец Чивилюк.

— А палыть его самым хиба ж не жалко? Стилько трудов в землю уложено! — сокрушался Новохатько.

— Давайте, хлопцы, заспиваем яку-нибудь нашенску. Бо сумно шось на души от цих помынок, — предложил боец Чмыхало.

— Про Днепро, — сказал Подопрыгора, — ту саму, що Тарас Григорьевич Шевченко сложил…

— С песней дружить и в бою не тужить, — вставил Еж.

Бойцы взвода Правдюка окружили Подопрыгору плотным кольцом. Он долго глядел на родной Днепр, будто настраивал сердце на знакомый мотив. И вдруг из его могучей, широкой груди вырвались высокие сильные звуки:

Десяток крепких и звонких голосов бойцов-украинцев подхватили:

Эхо бросилось в гущу леса, распугало сторожкую тишину, И лес зашумел, заволновался, будто тоже хотел вплести свой шелестящий голос в песню.

Подопрыгора выждал, пока замолкнут последние слова припева, и еще уверенней и звонче словно выплеснул на широкий простор песню с берущей за сердце печалью по родной стороне:

Лица поющих бойцов были сосредоточенно задумчивы, хотя многие и не знали слов песни, но старались вложить в ее мотив всю силу выношенных в тяжелых боях дум и перенесенных страданий.

Как разряды грозы освежают воздух от пыли и духоты, так хорошая песня очищает душу, будит в человеке лучшие его чувства, воспоминания.

Сержант Правдюк, возвращаясь во взвод от Миронова, услыхал знакомую с детства песню. Даже саперы, будто дятлы, звонко стучавшие топорами, прекратив работу, слушали.

У Правдюка радостно затрепетало сердце. Всплыло в памяти родное село. Беленькие, с маленькими квадратными окнами украинские мазанки с нахлобученными на них, будто папахи, соломенными крышами, цветущие вишневые сады с горьковато-миндальным запахом, вот такой же, как сейчас, огненный закат. И ему показалось, что в густом прибое мощных голосов поющих бойцов затерялся голос его жены, Наталки.

Подходя к реке, где расположился его взвод, Правдюк узнал в запевале голос Подопрыгоры.