«Если Андрей меня любит, — думала она, — он придет, непременно придет… Пусть даже на минутку… Ведь он еще не видел сыновей…» Да и самой хотелось испытать его мужскую ласку, от которой уже стала отвыкать. Аленка стояла у окна, с тревогой прислушиваясь к артиллерийской канонаде. А сердце ее так и рвалось куда-то. «Что такое, почему оно болит, как никогда? Может, случилось что с Андреем? Может, он лежит где, умирает, просит пить, и некому дать ему глоток воды?» Она, сама не зная зачем, выбежала в сенцы, налила в бутылку воды и, возвратись в комнату, поставила на стол. Уронила голову на руки и заплакала. «Андрюшенька ты мой, родненький, — зашептала она одними губами, — не видать мне, видно, тебя…»
Но вот сквозь всхлипывания она услышала, как кто-то постучал в окно. Она прислушалась. Тишина. Мирно тикают ходики да посапывают сыновья-близнецы. «Наверно, опять показалось». Снова услышала, как кто-то барабанит мягко концами пальцев. Так стучал всегда Андрей. Сжалось сердце, перехватило дыхание. Аленка опрометью бросилась к окну, ткнулась горячим лбом в стекло… Оно хрустнуло и, зазвенев, посыпалось на подоконник. В ноздри ударила лесная свежесть и запах мужского терпкого пота. Она не помнила, как добежала до дверей, открыла их, обессиленными руками ухватилась за шею мужа и оборвалась… но он подхватил и внес ее в дом, осыпая поцелуями.
— Андрюшенька, родной мой… А я-то дура…
Она не могла говорить, задыхалась, пересохло в горле, душили слезы.
— Ну, будет, будет, Лена…
Его радовали и раздражали эти слезы.
— Ну, что ты, дурочка, как по покойнику, плачешь? Я ведь пришел…
Она подымала на миг глаза и вновь, уткнувшись в его грудь, плакала и ласкала рукой его жесткие спутанные волосы.
Он тискал ее в своих грубых объятиях и каждый раз спрашивал:
— Лена, ты чего?
Она, с горевшим, будто выстеганным крапивой от его жесткой бороды лицом, закрывала глаза и еще плотней жалась к его широкой груди. Ей все время хотелось спросить его: «Надолго ли пришел домой?» Но она боялась спрашивать об этом. И по тому, как он быстро вдруг отстранил ее и спросил: «Где хлопцы?» — она поняла, что Андрей пришел ненадолго. Она снова прижалась к нему и заплакала. Андрей повторил вопрос, и тогда она молча повела его. Он осторожно приблизился к кровати, взглянул и широко улыбнулся.
— Вот они какие! Махонькие… — И тотчас в его глазах застыл ледок грусти.
Аленка приласкалась к мужу, он обнял ее и стал снова целовать.
— Хорошая ты у меня, Ленка…
— А я так ждала тебя, так ждала… Надолго?
— Кормить будешь? — спросил он, виновато улыбаясь. И тут увидел на столе бутылку. — Аль гостей ждала? — хитро подмигнул он, показывая глазами.
— Да это же вода, Андрюшенька, — и поднесла бутылку к его носу. — Я тебе настоечки на рябине мигом. — И Аленка бесшумно шмыгнула в чулан.
Андрей беспокойно осматривал комнату, а мысли его были далеко, там, на фронте, с товарищами. Что они делают, пока он сидит в родном доме? Может, кто из них уже погиб? Вспомнил разговор двух неизвестных бойцов в лесу. Начал беспокойно ходить, поскрипывая половицами. «К утру надо непременно вернуться…»
Аленка торопливо хлопотала у стола, и все валилось из рук. Появилась нехитрая домашняя снедь: соленые огурцы и помидоры, сало и янтарного цвета рябиновая настойка. Она наливала из графина, позванивая о стаканы и расплескивая на стол.
— Давай, Андрюша, чтобы все было хорошо…
Они чокнулись. Андрей нахмурил брови и молча выпил. Она отпила глоток, задохнулась, закашлялась и вдруг заплакала. Андрей поставил стакан, подошел к ней и тут заметил на ее лбу свежий порез.
— Где это ты?
— Не знаю, Андрюшенька, — провела рукой — кровь. Андрей достал индивидуальный пакет, разорвал и нежно обтер кровь со лба. И с грустной усмешкой сказал:
— Вояка ты моя! — Потом он взял помидор, поднес к ее губам. — Пополам давай?…
Она откусила, улыбнулась ему своей тоскливой улыбкой, поперхнулась и потянулась рукой к рябиновой. Но Андрей остановил ее руку.
— Плохие там дела, Андрюшенька? — спросила она, заглядывая ему в глаза.
— Плохие, — сказал он, помрачнел и стал торопливо жевать. — Поехала бы ты к родным на Дон, Лена…
— Куда же, Андрюша, я с двоими? Может, не пустите немца дальше?
Андрей промолчал. Сердце его опять заныло давней болью.
— Стели спать…
Андрей не стал раздеваться, снял сапоги, ремень, расстегнул ворот гимнастерки и лег.
У Аленки кружилась голова не столько от нескольких глотков выпитой настойки, сколько от волнения и беспокойных мыслей.
— Андрюша, а Андрюша, — жарко зашептала она ему в ухо. — Как же мы без тебя? Сил моих больше нет, И дети… Вдруг немец придет? Вон другие мужики попришли домой…
Андрея будто кто сбросил с койки. Он даже задохнулся от гнева.
— Да ты что, с ума спятила, Аленка? Не трави ты мою душу…
Она уронила голову ему на грудь, и он почувствовал, как теплый ручеек щекочет ему тело.
— Ну ты только подумай, я же своего командира обману. Что товарищи обо мне думать станут? Мне верили, а я… Бросил фронт и убег… — Он задыхался от гнева. — Ну что, ежели все по своим домам разбегутся, что тогда?
