В окне дрожал мутноватый рассвет. Андрей ласкал ее горячие руки шершавыми, огрубевшими ладонями, а она, обессиленная и притихшая, лежала будто не живая, закрыв глаза. Он встал, подошел к кровати детей, поцеловал их, постоял и вернулся к ней. Надо было уходить, но не было сил оторваться от всего родного и близкого. Андрей прижал ее к груди.
— Сыновей береги, Лена… Себя береги…
Она обвила его шею руками и долго глядела опухшими глазами, в которых уже не было слез. Их покрыла туманная дымка безысходной тоски и горя.
— Ты не серчай на меня, Андрюша… Я же тебя люблю…
…С рассветом Андрей возвращался в подразделение. Ноги не хотели повиноваться ему, будто они налились каменной тяжестью. Ноздри щекотал терпкий и пряный запах волос Аленки. Голова ее всю ночь покоилась у Андрея на груди, и гимнастерка теперь была влажная и холодила грудь.
Жигуленко провел беспокойную ночь. Неделю тому назад он сдал свои обязанности командира разведывательной роты и опять исполнял должность адъютанта комдива. Сначала он отказался идти на эту должность, но Русачев сказал:
— Ты ведь скоро отправишься учиться. Послужи мне последние дни. Тяжело мне, Евгений Всеволодович. Видишь, как немец жмет. Того и гляди сомнет нас.
Русачев рассчитывал, что Жигуленко, уезжая учиться, непременно встретится с Ритой и они зарегистрируются. Разговаривая по душам, полковник намекнул Евгению, что все это он делает во имя их будущей семьи.
Жигуленко поблагодарил тестя и обещал оформить свой брак с Ритой. Русачев поверил. Да и из последнего, письма Марины Саввишны он знал, что теперь Рита часто получает от Евгения теплые, хорошие письма. По словам Марины Саввишны, Евгений писал: если родится мальчик, а это — его желание, то хорошо бы назвать его именем отца, а если девочка, то пусть Рита даст ей имя по своему выбору.
Вскоре после первых писем Евгений выслал Рите, как законной жене, аттестат и золотые трофейные часики, от которых отказалась Ляна.
И Василий Александрович резко изменил отношение к Жигуленко: теперь он нередко приглашал его к себе обедать и ужинать; торопил Харина с представлением Евгения к награде — ордену Красной Звезды за удачную поимку «языка»; отдал ему свое новое кожаное снаряжение, а на днях, когда он вновь стал его адъютантом, подарил маленький никелированный пистолет.
И все же Жигуленко был чем-то недоволен и даже резок в отношении штабных работников. Заметив это, Русачев спросил Жигуленко:
— Ты чего это, как леопард, на всех кидаешься?
Жигуленко гневно посмотрел на комдива.
— Товарищ полковник, мне не хотелось об этом говорить, но придется. Случайно я узнал, что из штаба армии пришел ответ на запрос о посылке на учебу. А Харин уже сутки задерживает его у себя.
— Ишь, какие вы нетерпеливые, молодежь! Да меня на дивизию назначили, — я три месяца ждал приказа. Подумаешь, сутки… Замотался Харин — забыл. А ты бы ему напомнил от моего имени…
Русачев снял трубку:
— Харина ко мне…
— Нет, — сказал Жигуленко, — это он делает нарочно.
— Чего это ты с ним не поделил?
— Поспорил с ним по одному вопросу, — сказал уклончиво Жигуленко. — Вот он и решил свести со мной счеты.
Вошел майор Харин, доложил комдиву, подозрительно поглядывая на Жигуленко.
— Ты чего молчишь об ответе из штаба армии?
Тогда уже Харин зло глянул в сторону Жигуленко, облизывая клейкие губы.
— Да он только что получен, — соврал он. И сразу перевел разговор: — На участке полка Канашова, — сказал он, — очень тяжелое положение. Немцы потеснили один из его батальонов на правом фланге. Чепрак убит…
— Может быть, ввести в бой два наших свежих батальона? — нерешительно предложил Русачев. — Как думаешь, начальник штаба?
Харин подошел к карте, наклонился.
— Пока пусть держатся своими силами.
— Но если гитлеровцы прорвутся на участке Канашова, тогда поздно будет.
— Думаю, товарищ полковник, сейчас бросать в дело резерв нецелесообразно. Если мы сообщим им, что намереваемся контратаковать на их участке, они будут надеяться на нас и не полностью используют свои возможности.
— Это, пожалуй, верно. Пусть еще подержатся, хотя бы до вечера… Да, вот еще что: сегодня же оформи на Евгения Всеволодовича документы, пусть едет…
Когда Харин вышел и Русачев с Жигуленко остались вдвоем, комдив сказал:
— Напрасно вы ссоритесь по пустякам. Харин башковитый парень. Он куда посмышленей Зарницкого.
Но Жигуленко уже не слушал. Всеми своими помыслами од был уже далеко. «Плевать мне теперь на все. Я добился того, что мне нужно было. Закончу „Выстрел“… Если удастся вдобавок увезти с собой Ляну, то мне больше ничего и не надо. Женюсь на ней, устроюсь где-нибудь в штабе… Теперь я командир с боевым опытом, боевые характеристики, ордена, благодарности есть — любой позавидует».
— Да, действительно, товарищ полковник, зря я поссорился с Хариным. Ну, ничего, помирюсь…
— Правильно. Да ведь Харин старше тебя по званию и академию окончил…
«Придет время, и я окончу!» — подумал Жигуленко; утвердительно кивая головой и улыбаясь.
