Подготовившись таким образом, я наконец-то встретился с Громыко в 1.15 ночи в небоскребе сталинского стиля в виде свадебного торта, в котором размещалось советское Министерство иностранных дел в сомнительной роскоши. Громыко сопровождало лицо, новое для всех присутствовавших американцев. Его представили как заместителя премьера Л. В. Смирнова. Хотя Брежнев упоминал его имя за столом во время ужина, я точно не знал, кто он. Потребовалось обменяться записками с моими коллегами Зонненфельдтом и Хайлендом, чтобы определиться с тем, что он занимал пост председателя советской военно-промышленной комиссии, партийно-государственной организации, отвечающей за всю оборонную промышленность[102]. Смирнов оказался круглоголовым, массивным и очень умным; он дал понять, что только приказ свыше смог заставить его оказаться в этой позиции, которая так сильно ограничила его и так ограниченные ресурсы самоконтроля. С учетом зацикленности советских на безопасности, сомнительно, чтобы он имел контакты со многими иностранцами. И уж точно он никогда не вел переговоры с потенциальными противниками. Мой стиль легкого трепа и подначек вначале вывел его из себя; это явно не соответствовало его представлениям о торжественности данного события. Когда я приступил к описанию характеристик советских вооружений, негодование Смирнова переросло в ярость. Не было окончательно ясно, был ли он в шоке от того, что капиталист знает так много деталей о советской программе вооружений, или что его собственные коллеги – включая, возможно, и Громыко – узнавали от меня то, что советская система успешно скрывала от них. Каковы бы ни были причины, Смирнов стал таким сердитым, что Громыко был вынужден вывести его из помещения и успокаивать его. Когда встреча возобновилась, – к этому моменту уже было 2.30, – я продолжил с того, чем закончил. Вызвав еще один взрыв, как, впрочем, и необходимость еще одного перерыва. Когда шок от столкновения с иным миром прошел, Смирнов и я отлично поладили. Он оказался одним из самых компетентных и самых умных советских руководителей, с которыми я имел дело. Как только он усвоил, что высокопарность не является обязательным условием дипломатии, он проявил отличнейшее чувство юмора.
На том заседании поздней ночью, однако, мы столкнулись с проблемой, суть которой заключалась в том, что Смирнов знал все об оружии и мало что о дипломатии, в то время как с Громыко, тогда еще он не был членом политбюро, – все было до точности наоборот. Его коньком была дипломатия; его информация о системах вооружения была со всей очевидностью на начальной стадии. Он мог выдвинуть официальную советскую позицию, но не мог вести по ней переговоры; эта задача была возложена на Смирнова и меня. Громыко оказался в необычном положении издающего успокаивающие междометия, когда дела между мной и Смирновым грозились выйти из-под контроля.
Прежде всего, Громыко был в мрачном расположении духа, что было необычно даже для него. Поскольку на него пала болезненная обязанность отзыва почти всего того, что выдвинул Брежнев во время встречи с Никсоном в предыдущий день. Он провел это мастерски, передавая документы, в которых подводились итоги состояния дел по различным вопросам, – все они расходились с позицией Брежнева. Он избегал каких бы то ни было сравнений с тем, что Брежнев говорил; он оставлял мне обнаружение всех нестыковок. В одном документе констатировалось, что расстояние между площадками ПРО должно быть 1300 километров. В другом документе говорилось о запрете «значительного» изменения размеров шахтных пусковых установок, но не давались ссылки на количество ракет и не определялся термин «значительный». По БРПЛ Громыко представил мне стандартную советскую позицию, согласно которой устанавливалось количество в 48 современных подводных лодок в качестве начального уровня. Я моментально заметил разницу и тут же подверг испытанию самого Громыко его же данными; меньше всего я рассчитывал на то, что он мог бы вернуться к ним, – что было совершенно невероятно с учетом реальностей советской программы вооружений – скорее, в надежде заставить его перейти к обороне и дать мне возможность потянуть достаточно времени и избежать серьезных переговоров в моем общем состоянии усталости. Я подкалывал советских представителей в связи с изменением их позиции, задавал уточняющие вопросы и притворялся удивленным и негодующим по поводу того, что заявление генерального секретаря не является окончательным. Все это заняло большую часть встречи и устанавливало положение, что Советы нам что-то должны.
