То не было громким провозглашением, что разносились на гулких пирах, прорываясь чрез басистые раскаты смеха и грязной брани. В покоях будто бы сделалось столь тихо лишь ради тех добрых слов Фёдора. После того как верный слуга заверил добрые свои намеренья, испив из чаши государевой, лишь тогда владыка и сам испил чашу до дна.
– Славная медовуха, – молвил владыка, глядя куда-то за спину Басманова.
Опричник было даже оглянулся да не приметил никого. Углы, сокрытые полумраком, ежели и приютили какого нечистого духа, так то было сокрыто от глаз Фёдора.
– К чёрту, – процедил Иоанн, вдарив об стол, – поди, поди!
Царь взвёл руку в неясном жесте, который надобно было разгадать, да побыстрее. Ещё не разведав, с чем же просит государь, Фёдор встал да прикидывал, что же приказал владыка. Басманов был в растерянности, оглядываясь по сторонам, как вдруг уловил-таки подсказку. Отяжелевший взор владыки пал на пустую чашу, и ясно было опричнику, что нету никакой охоты царю вновь наполнить чашу сладким напитком.
– Принести чего? – вопрошал Басманов.
– Пошли кого-то, – ответил владыка, – неча тебе в таком наряде шляться да безоружным.
Фёдор усмехнулся да направился к двери.
– За чем послать? – вопрошал Басманов, приоткрывая дверь.
– Вырядился ты в бабское платье, да всяко пить будем по-мужски. Водки, – приказал Иоанн.
Фёдор с улыбкой обернулся к рындам, что сторожили опочивальню царскую. Хотел было опричник слово молвить, да ни к чему оно было: слышали сторожа волю царскую. Воротился Фёдор за стол к царю. Сидели владыка со слугой в тишине, и каждому на ум своё шло. Наконец раздались в коридоре шаги – то какой-то холоп, изловленный в сей поздний час, воротился с водкой. Фёдор принял тяжёлый кувшин и поставил на стол.
– Славный ты, Федя, славный, – произнёс Иоанн да супротив всякого порядка сам налил водку.
Первому – слуге, а опосля и себе. Наполнились чаши до самого краю. Басманов было хотел упредить жестом, ибо знал меру свою, да не смел сказать ни слова. Так и подняли чаши свои и опустошили зараз до дна. Едва отстранившись, Фёдор резко и жадно глотал воздух, чувствуя, как жар и пламень от питья выедает горло и нутро его. Владыка же, много более привыкший к безбожным попойкам безо всякой меры, лукаво поглядывал на слугу своего. Басманов сжал кулаки и вновь резко выдохнул, до последнего не явя собственной слабости.
Небеса робко светлели. До восхода оставалось чуть больше часу, когда государь сокрушённо взглянул на мутные холодные стёкла.
– Утомился, поди, – протянул Иоанн, взяв перо в руку. – Он всю душу изливал. И верно, что ж не излить, раз такою милостью одарён? Ничего, ничего… Потолкуем ещё по-свойски…
Опричник крепко спал, упившись водки выше всякой меры. Всяко на душе царской отчего было отрадно, и не столь тягостно, как если бы встретил он сию зарю в одиночестве. Посему порешил государь не будить опричника да не гневаться, когда верный слуга к должному часу не явится на службу. Дай бог, к полудню Фёдор хоть очи свои продерёт, пересилив глубокий пьяный сон.
Громом обрушился Алексей на дверь, молотя её рукою.
– Открывай, бредкая ты плеха! – грозился Басманов.
Едва приметил опричник, что дверь подалась, навалился со всей яростной силой своей да повалил дверь наземь. В ужасе взвизгнула Дуня, робко поджавшая ножки под себя. Сидела на ложе боярском да дрожала как осиновый лист.
Хмурый Басман уж огляделся, да сына нигде не видать. В злобе поглядел он на крестьянку, которая уж со страху и не знала, куда податься.
– Где Федька?! – рявкнул Алексей да замахнулся ручищею.
– Не ведаю, Алексей Данилович, помилуйте! – вскрикнула она, закрывшись руками.
Басманов со всей дури ударил по изголовью кровати.
– Это ещё что за околесицу ты мелешь, девка подзаборная?! – Алексей схватил Дуню за косы, с чего та пуще прежнего залилась плачем.
– Не было Фёдора Алексеича! – зарыдала она. – Не было!
– Что за чушь?! – Басманов резко отпустил девку, рухнув рядом на ложе. – А где тогда этот чёрт шляется?
– Не ведаю, Алексей Данилыч, право! – моляще лепетала Дуня сквозь плач. – Да наказано мне Фёдором Алексеичем было, мол, сей ночью он делил со мной ложе! Право, Алексей Данилыч, смилуйтесь надо мной!
Басман-отец сплюнул на пол да уставился пред собой. В раздумьях почёсывал бороду старый воевода, но всё не мог и ума приложить, куда сын его подевался. За сим и застал его в дверях Малюта – медвежья харя его выглянула из коридора.
– Алексей, словом и делом! – призвал Григорий.
Басманов цокнул, поднимаясь с кровати да пройдя ж мимо двери, поваленной на пол.
– Я догоню, – отмахнулся Алексей.
Поглядел на то Малюта, на Дуняшу заплаканную – от щёки до чего алы да грудь вздымается неспокойно, усмехнулся тому да пошёл вниз, к братии своей, что уж у ворот заждалась.
