Басманов убрал волосы назад и лишь опосля сел подле Штадена. Фёдор выставил руки чуть позади себя, запрокинул голову и глубоко вздохнул, переводя дыхание. Затем он подобрал камешек и, поглядев на него, подался вперёд да кинул. Трижды подпрыгнул камень, прежде чем уйти под воду. Генрих вскинул бровь, глядя на то. Пошаривши руками подле себя, немец последовал примеру Фёдора, метнул свой. На сей раз камень коснулся водной глади по меньшей мере пять раз. Басманов присвистнул да обернулся к Штадену.
– Чего ж ещё и ждать от латина! – бросил Фёдор, слабо ударив Генриха кулаком в плечо.
– Неужто ходит много слухов по земле вашей об удали латинов? – усмехнулся Штаден.
– Да уж поболе, нежели об удали татар, – ответил Фёдор. – От поди, ещё разведать надобно, кому при дворе почёту легче сыскать – татарину аль латину.
Генрих громко рассмеялся да толкнул друга в плечо, да с такой силой, что Басман на ногах и не удержался. Так и свалился на мелководье средь мягкого песка.
– От и оно, – буркнул Фёдор, отказавшись принимать протянутую руку немца.
– А неча ж тебе прибедняться! – бросил немец в своё оправдание. – Как ни позову пить али объездить лошадей, так всё ты службу служишь. Тебе-то славно ж потом с похмела являться позже прочих ко сборам, не в том обида-то моя. Отчего ж ты не зовёшь меня выпить с тобой да побрататься?
– Да я б и рад тебя пригласить на ночные-то мои попойки, да токмо латыни там уж вовсе не жалуют, – молвил Фёдор.
– Сам говоришь ведь – нигде при дворе латыни не жалуют. Али пьёшь ты прямо с ярым ненавистником чужеземельных? – спросил немец.
– Да как же винить его в том, коли войну с Жигимоном ведёт? – пробормотал Фёдор, будто бы и вовсе невзначай, а так, между делом.
Штаден опешил, услышав речь друга своего. Призадумавшись, немец складывал одно к другому, да, верно, что-то упускал из виду, и Фёдор не давал боле ни подсказки. Генрих коротко усмехнулся первой догадке своей, ибо уж слишком потешная она сложилась.
– Погоди, Тео, об чём? – вопрошал немец.
Фёдор пожал плечами да обернулся на друга своего.
– Об чём? – переспросил Басманов.
– А я-то всё гадал, кому ж ты меня предпочёл, – усмехнулся Генрих.
– Так что не серчай, – молвил Фёдор, похлопав друга по плечу.
– Да я-то, чего серчать? А тебе-то самому не боязно такою дружбой повязаться? – спросил немец.
– Ну, покуда о свойстве нашем не ведает никто при дворе, то оно-то и славно, – ответил Басманов. – Да и притом, пущай то и останется меж нами.
– От же дела… – протянул Генрих, поглаживая подбородок. – Нет, право, а тебя самого не шибко-то, вижу, волнует, с чего ж тебя избрал государь? Едва ль при дворе кто затесался, кого бы владыка меньше знал.
– Видать, о прочих эдакое знает, что не даёт светлому царю нашему ни есть, ни пить с ними за одним столом, – сказал Фёдор.
– Уж скольких я господ сменил, сколько клятв пережил, и всё одно верно, что зарёкся я брататься с владыками своими. Нету у них воли избирать себе ни врагов, ни друзей. Посему и преступно с них спрашивать. Воля твоя, Тео, – не отец я тебе и поучать ничем не стану. Да сам же говоришь, отчего же о свойстве вашем закадычном сам владыка-то чурается явно говорить?
– Отчего же? – Басманов нахмурил брови.
Коробило его от слов немца, да сердце лукавое изыскивало что-то близкое речам его.
– Неча прикидываться, за дурака меня держать, – вздохнул Генрих. – От только сам мне скажи: воспретил ли государь тебе говорить о вашем свойстве? Да хоть родному отцу.
Фёдор сглотнул, опуская взгляд на речную гладь.
– Разве это добрый знак, Тео? – спросил Генрих, опуская руку на плечо Басманова.
Ответа не было. Так и глядел Фёдор на отражение своё, призадумавшись, да чего греха таить: омрачившись.
Воротились с реки Фёдор с Генрихом да разошлись дорогами уже в Москве. Немец решил проведать, как новые люди управляются в его кабаке. Басманов подъехал к Кремлю, когда чувства его велели посмотреть вверх. Фёдор поднял голову и тотчас же прищурился – солнце беспощадно палило. Прикрыв лицо рукою, заметил юноша, как с крепостных стен на него взирал владыка в окружении трёх рынд. Притом сложно было приметить Иоанна, ибо нынче облачился он в чёрное одеяние и образ его тонул в густой полуденной тени, из которой лишь сталь секир отдавала глухим блеском.
