– Светлане Александровне сделалось дурно уж три дня как – мучится бессонницей, и всё в полусне да полуяви, – донесли с поклоном.
Алексей хмуро вздохнул, заходя в дом.
– Так подите и разбудите! Так ли христианская супруга мужа с ратного поля принимать должна?! – громыхнул Алексей с таким гневом, что Федя аж вздрогнул.
– Басманов! – доложил суровый воевода.
В разбитую в поле палату вошёл Фёдор, холодно глядев на соратников своих с пущим презрением, нежели на врагов своих. Высокомерное выражение придавало его совсем юному лику стати.
– Иван Степаныч, – коротко молвил Басманов, отдавая поклон, который никак не искупал того высокомерия, с коим держался Фёдор.
Тем паче что юноша виду был, точно не ведает, с чем его вызвали, отчего один из воевод нынче сидит согнувшись да придерживаясь за правый бок, а из-под рубахи его выступает чёрное пятно. Иван Степаныч Согорский хмуро глядел на юношу, прежде чем наконец начать.
– Твоего прибытия ещё и недели не исполнилось, – произнёс воевода.
– Вы очень славно считаете для ратного мужа, – ответил Фёдор с улыбкой.
Раненый усмехнулся, мотая головою, а Согорский же испытал много больше злости.
– Верно, за то время ты не успел научиться порядку, Басманов, – молвил воевода.
Фёдор развёл руками.
– А ты испросил, с чем Гаврилко ко мне полез? – спросил Фёдор, вскинув бровь.
– Закрой пасть, Басманов! – повелел Согорский. – Гляжу, дерзости в тебе с лихвой хватает на позор что себе, что отцу – ещё детям твоим останется! Вывести его к лагерю да высечь, чтобы и другим неповадно было междоусобицу разводить!
Фёдор стиснул зубы, когда его под руки вывели прочь. Ратный народ, уж мающийся в ожидании, токмо и ждал, чем же дело разрешится. Руки Басманова вскинули над головою, привязав к столбу, да высекли на глазах у воевод да их оружейников. Били не в полную силу, боле для порядку, да тонкая кожа порой и расходилась под конским кнутом.
– И чтобы впредь не было распрей! – провозгласил Согорский, подходя к столбу.
Его люди уж ослабили путы на руках Фёдора.
– Я это припомню, Согорский, – молвил юноша, глядя исподлобья на воеводу.
– Надеюсь, на то и уповаю, – ответил Иван Степаныч, кинув Басманову под ноги его рубаху.
Сам Фёдор не ведал, взаправду ли то али снится – рассудок, казалось, изменял ему. Он лежал на каменном полу, закрыв глаза. Дверь отворилась, и послышались шаги – то точно был Луговский и, верно, кто из его приспешников. Об том ясно было Фёдору, даже покуда он не открывал глаз.
– Дышит хоть, Боря? – вполголоса спросил Михаил, притом на латинской речи, не на русской.
Верно, слуга его кивнул али иным жестом дал ответ. Послышался глубокий вздох Михаила.
– Толку от него нам не будет, кроме как выкупа, – молвил Луговский, всё продолжая нерусскую речь. – Времени у нас в обрез, луна уж всё убывает.
– Проще уж убить его, – ответил Борис.
– Я пока не решился. На смертном одре каков он – вот что надобно выведать, – произнёс Михаил.
Тяжёлые шаги мерно удалились, а за ними громыхнула тяжёлая дверь, и на том силы Фёдора иссякли, и он поддался сладостному забвению.
Алексей Басманов сидел подле сына своего. Старый воевода беспомощно созерцал короткие лихорадочные приступы, пронизывающие его чадо насквозь. Фёдор стенал, не приходя в сознание. Агаша не знала ни покоя, ни усталости. Вновь и вновь она вызывала рвоту у Фёдора, и тот исторгался желчью с тёмной кровью. То приводило в ужас не токмо крестьянских девок, но и самого Алексея – будучи человеком ратным да свирепым на поле брани, он нынче ужасался.
Едва ли Басмана-отца мог устрашить сам вид крови, но собственная беспомощность оковывала его неподъёмными цепями. Алексей смотрел, как сын его борется со страшным недугом и как холодное дыхание смерти уж окрестило юношу. Басман-отец уж было сложил руки в замке перед собою и всей душой пытался отыскать молитву в своём раненом сердце, но не находил. Усмехнувшись какой-то нелепой глупости этой затеи, Алексей опустил руки. Они повисли, безжизненно и безвольно.
Агаша же не сдавалась. Прикрикивая на девочек, что были поистине в ужасе от сего, знахарка не давала спуску крестьянским. Фёдора поили отварами, притом он не был в сознании. Агаша осторожно держала плошку, следя, как бы что не пошло не в то горло. Девки помладше занимались и другим ущербом, нанесённым юноше. Тяжёлые ушибы, но паче прочего – секущие следы от хлыста, а зачастую вокруг кровавой полосы выходили тёмно-лиловые синяки.
– Вытащим Федьку, как же ж не вытащить? – приговаривала она, выжимая полотенца, которыми обтирали пылающий лоб юноши.
Алексей кивал её словам и всем сердцем воспылал верою в то, притом идя наперекор всякому разуму. Штаден изредка проведывал Басманова, но не решался подойти, ибо не знал пока слов, с какими подступиться. Для себя немец уж порешил, что всё кончено. С тоской и страшною тревогой глядел он за стараниями Агаши, но про себя всё думал, что тщетны все потуги.
