Григорий сел на пень, что уж вобрал в себя немало крови, ух, немало! Почернел весь изнутри, изъелся всяким вредителем подпольным, да всяко иного места, где бы присесть мог тюремщик али опричник в трудах своих, и не было.
– Токмо не говори, будто бы басманский ублюдок чего учудил! – произнёс Афанасий, поднимая лицо крестьянина в колодках.
Оно было залито кровию до той меры, что, право, мать родная б не признала.
– Раз так, то молчу, – молвил Малюта, всплеснув руками.
Афанасий со страшною злостью ударил крестьянина по лицу. Глава его, разбитая вусмерть, безвольно повисла, будто бы замертво.
– Так что же?! Выкладывай! – выпалил Вяземский.
– А то, Афоня, что нынче он царскую печать при себе носит, – молвил Малюта, почёсывая бороду.
Вяземский едва ли так отроду дивился.
– Врёшь, дурак! – произнёс Афанасий.
– От воротится он – то и поглядим, – молвил Малюта. – А сведения те от самого кравчего царского. Нынче Фёдор не спустился к трапезе, а вот ты, Афонька, ведаешь отчего? Да оттого, что трапезничал он с семьёю царской. И отчего-то вспылила царица да вышла вон. От тепереча поди знай – чем оскорбилася она.
– Да Мария нраву сама такого, что, пущай, второю по злости да гневливости будет, сразу после государя нашего светлого, – молвил Афанасий.
– Да чёрт с ней, с царицею! Ежели Федька и впрямь печатью царской завладел, так это ж за какие такие заслуги? – вопрошал Малюта, тупо пялясь в мрачный нависший потолок. – Коли уж сам Басман, служивший ещё при Василии Ивановиче, да потом при Иоанне, с самого малолетства его, и то старик такой честию не одарён. Да и мы с тобою, да и Курбский при себе печати не держали. Но младой Феденька наш белолицый-чернобровый, от он-то и сыскал расположение царское. От скажи-ка мне, уж не обмолвился ты с Федькой в Новгороде али во столице чем?
– Совсем меня полудурком держишь? – спросил Вяземский. – Нету мне никакой охоты с Басмановым откровенничать. Ни с Алёшкой, ни, чего подавно, с гадёнышем его.
– Да, видать, – потирая бороду, протянул Малюта, – царю-батюшке уж охоты много на то стало. Видать, совсем затрусил Васильевич, раз подле себя решил держать мальчишку этого заместо советника. От помяни моё слово – они держат тайный совет.
– То вздор! – отсёк Вяземский.
– А ежели нет, – продолжил Малюта, взведя руку да указывая на Афанасия, – так-то ясное дело делается, куда же Федька по ночам шляется и отчего государь всё и прознаёт. Докладывает ему Федька Басманов, да видать, и нас с тобой добрым словом не преминул помянуть перед царём. Для порядку чего молвил, да и токмо! Али и то всё вздор, то молви же мне, Афонь, в чём же иной толк Феде скрываться в похождениях своих?
От тех слов Афанасий вспылил да обрушил ярость на тело крестьянина – бездыханное ли? Сокрушивши ряд беспорядочных ударов – уж куда придётся, Вяземский взвёлся, разойдясь в лютой свирепости. Малюта молча глядел да малость подивился этой злости. Вскоре же – быть может, и смутившись взору Скуратова, – князь Вяземкий отряхнул руки, замаранные в крови, да вскинул голову вверх, переводя дыхание.
– Верно, обознался кравчий твой, – отмахнулся Афанасий.
– Ежели он обознался, я сам выколю глаз ему! – молвил Малюта. – Неужто думаешь, что я подле себя уродов убогих держу? Говорю тебе – кажись, Федька и впрямь службу особо подлую служит.
Афанасий поморщился, отведя взгляд к кровавой лужице, что расходилась липким пятном на грязном полу, присыпанном старою подгнившей соломой.
– Срослась ли рука твоя, которую государь в гневе ранил, едва завидев, что Фёдор при смерти? – спросил Малюта.
Афанасий сплюнул на пол.
– Полно об том! – отрезал Вяземский.
С треском шашка врезалась в сундук, да застрявши, заскрипела в тесных путах. Как бы ни силилась Мария, обуянная гневом, всё без толку – клинок плотно засел и не поддавался ни в какую. Короткий рык сорвался с уст её, и она в отчаянии выпустила рукоять оружия. Пряди чёрных волос ниспадали ей на лицо, затмевая взор. Лишь сейчас на неё обрушивалась усталь за всё то буйство, которому она предавалась, как покинула мужа. Царица опустилась в резное глубокое кресло, чувствуя, будто силы незримые прибивают её к земле.
На глазах выступали горячие слёзы бессилия, и та всепожирающая ярость была страшным откровением для самой Марии. Её сердце убивалось, точно была предана великою любовью, да сама царица никогда не пылала сколь бы ни было светлыми чувствами к супругу. Отношения их были холодны, и Мария снесла много унижений. Муж открыто, порою и вовсе на людях называл её скверной супругой, коей не пожелает он даже заклятому врагу своему.
