– Забила бы тебя, будь ты не из братии, – молвила царица да мечтательно оглядела знакомые окрестности Кремля. – Как драла всякую дрянь, забывшую о стыде.
– Нам обоим же, премудрая государыня, доподлинно известно, что того вам не даст свершить владыка, – ответил опричник, и лукавая улыбка вновь озарила его уста.
– А сам-то ты будто не видишь, что странная дружба ваша. Держит тебя государь подле себя и одаривает щедро, и уж не думается ли тебе, что попросту по доброте душевной? Уж будто бы больно полюбился ты ему? – вопрошала Мария.
– Никак в толк не возьму вашей ревности, государыня, – произнёс Фёдор. – Уж с вами-то, добрая моя владычица, нам неча делить.
Царица усмехнулась, да голос её будто бы дрогнул в волнении.
– Неужто вы и впрямь любите светлого своего супруга? – насмешка в голосе опричника граничила с истинною жестокостью, притом облачённой в снисходительную жалость али огорчение.
Мария себе не могла на то ответить за все годы супружества. Слишком переменчив был владыка, не поспевала она за гневом его али ласкою – одно переменяло другое, обжигая, точно хлёсткая плеть. Нынче же с супругом всё больше было разладу, и царица неволею обхватила себя за локоть, припоминая премногое зло, что сносила она от супруга.
– Столь жестокосердного, гневливого самодура, как светлый наш владыка, возможно ль любить? – вопрошала Мария, а руки её меж тем вцепились в поводья.
То не ускользнуло от пылкого взору молодого опричника, да чай Фёдору хватило благоразумия принять вид, будто бы ничего и не видел.
– А ежели и впрямь кто полюбит царя нашего грозного, за того бедолагу и впрямь готова я молиться на воскресной службе, – добавила Мария, и голос её будто бы и впрямь сделался беспечнее.
На беду царицы, юноша был не по годам прозорлив, да к тому же изучился при дворе слышать эту едва уловимую дрожь, точно лазейку в неприступной стене. Ясно далось ему, что царица не опустится до страшного унижения, выложить начистоту все тревоги свои уж для неё равносильно гибели. Было жестокое упоение в чужой ревности. Фёдор бы нашёл усладу в этих словах, не будь он столь искренне и всецело предан государю.
Басманов в ответ лишь пожал плечами, обернувшись на Данку. Лошадь малость отстранилась от них и носилась своею дорогою. Столь много было сил да рвения, любо-дорого глядеть. Давно сошла с тропинки, да всё резвилась средь подсушенной жарким летом поросли.
– И всяко скверны дела твои да плохи. Ежели я разглядела особое положение твоё, так за братией не постоит. То лишь вопрос времени, как задымятся загривки псов скалозубых. Гришка, поди, давнишно присматривается к тебе. Того не миновать, коли добился уж милости царской. Совет мой тебе: скоромнее будь, да совет запоздалый. Уж не думаешь ты, Феденька, будто бы государь-то будет на твоей стороне, когда свора решится изжить тебя? – спросила Мария, наклонивши голову свою да заглядывая в белое лицо царёва любимца.
Басманов ничем не выдал себя, лишь поводья прихватил покрепче.
– Стало быть, надобно боле прочего владыку занимать, чтобы не смог он сыскать слуги боле славного. Авось и будет государь на моей стороне, коль и впрямь неминуема расправа, – молвил юноша.
Уж и лето прошло – а всяко никак не опалилась кожа Басманова. На белых пальцах поблёскивали прещедрые дары государя, и средь них красовался дар особой ценности. Крупное кольцо с царскою печатью уж больно приметно было – даже на большом пальце гляделось великоватым. Фёдор горделиво улыбнулся, созерцая знак царского отличия. Басманов наискось поднял взор на государыню. Не могла она вновь не приметить, сколь щедро одарен царёв любимец, как не могла и смириться с доселе невиданною злобою, что поднималась в её сердце.
– Да и право, что ж нынче толковать об том, – произнёс Фёдор, поглядывая куда-то вдаль, будто бы выискивая Данку. – Помилует али смерти позорной предаст – всё одно. Во власти я его, отныне и вовек.
После сих слов Басманов продолжил насвистывать. Мария вскинула смольные брови, поглядывая свысока на молодого опричника. Взор юноши был обращён к поросшему славному лугу, который уж степенно отцветал своё. Редкие космы высокой колосистой травы уж предались золотой сухости да пожелтели к осени. Беспечная, до дерзновенного беспечная улыбка на алых устах юноши пуще прежнего гневила государыню.
– От же полудурок! – усмехнулась царица, стиснув поводья. – И право, Федь, жаль мне тебя.
Фёдор положил руку на сердце да коротко поклонился, точно внимал предупреждениям государыни.
– Благодарствую за сердобольность вашу, – молвил опричник.
Во сердце царицы уж поднялось брезгливое отвращение к юноше. Она с мужицкою грубостью сплюнула оземь, и на лике её отразилась вся неприязнь.
