Изучила Мария за долгие годы тяжкого своего замужества нрав Иоанна. Владыка припоминал ей каждый проступок, каждую дерзость, будь то свершено волей-неволей. О вспыльчивом нраве владыки Мария на собственной шкуре прознала паче всякого при дворе. Приступы безумия, что находили на Иоанна, приучили Марию покидать опочивальню мужа, как исполнит супружеский долг. Не единожды царица просыпалась от резких побоев своего гневного супруга. В приступах Иоанн бормотал что-то, и ни слова разобрать нельзя было, ни спросонья, ни после уж окончательного пробуждения.
Когда царь подверг Марию иному унижению, открыто вводя к ложу своему невольниц, царица то приняла едва ли не как отраду. Боле ей приходилось реже делить ложе с супругом, но то никак не избавляло её от гнева государева. И с тем же Иоанн не скрывал своей близости с девицами, и те были моложе Марии. То боле всего задевало самолюбие да гордость государыни, но, право, не было проку в причитаниях. Заместо того она срывала весь гнев свой на невольницах, стегая их, аки скотину бездушную, до крови.
Царь не вступался за крестьянок при дворе. Средь них было немало и боярских, чьи отцы, мужья али братья сыскали опалу. Делаться царскою любовницей значило сыскать злобу и царицы. Мария уж давно ведала, что муж ей неверен, что нет в душе его ни капли любви, почитания али людской жалости. Напрасно она предавала нежное сердце своё, напрасно она изучилась любить казни кровавые и быть подле супруга своего в любом злодеянии, угодном душе его чёрной.
Всё нынче кануло. Доныне тешилась Мария надеждой, будто бы подле Иоанна вовсе нету места ни одной живой душе и всякого гонит владыка прочь от себя али мучит, якоже мучит супругу свою. Жаждая научиться любить, озлобилась царица, выучилась ненавидеть люто.
Мария в бессилии ожидала, как придут с её поручением, в исступлении пялясь в потолок. Наконец в отдалении послышались тяжёлые шаги. Царица откинула волосы со своего лица да подалась вперёд. Двое ратных мужчин силою едва ли не волокли за собой Дуню. Девка была босая, коса уж распущена – чуть у основания ещё плетенье держалось, а так простоволосая предстала перед государыней. Один из ратных подал государыне кнут, и Мария тотчас же сжала его в своих похолодевших от ярости руках. Дуня что-то залепетала в земном поклоне, да сбитое дыхание не давало никак изъясниться толком.
– Чёй-то ты там мямлишь? Поди же ко мне, голубушка! – повелела царица.
Едва Дуня уж сделала шаг, как рынды принялись сдирать с неё платье. Взор царицы наполнился жестоким безумием, покуда пред нею донага раздевали крестьянку.
– Сука! – Мария огрела девушку хлыстом.
Дуня завопила от боли, покуда её держали рынды, разведя руки в стороны.
– От ты какая ладная! Уж думала, большего унижения мне не будет! – сквозь зубы процедила Мария, принявшись яростно хлестать Дуню.
С уст царицы ссыпались проклятья да скверная грубая брань, и лишь когда рука Марии судорожно задрожала в усталости, лишь тогда она опустилась в кресло, выронив окровавленную плеть на пол. Усталым да небрежным жестом повелела царица уволочить прочь крестьянку – та, видать, уж была без сознания. Лютая злоба звенела в висках царицы, а глаза всё никак не просыхали от слёз подлого унижения.
Солнце ещё не взошло над Москвой. Вдалеке протянулись ленты серого дыма от пожарища. Слабый огонь, что и доныне теплился в обгоревших головёшках, ещё долго будет смертоносным дыханием своим глодать то, что осталось от усадьбы. Вороны уж слетелись к разорванным искалеченным телам. Перекладина с повешенными, по страшной прихоти пламени, уцелела, и казнённые всё таращились мертвенным взглядом на погоревший дом свой.
Подле товарных рядов уже мало-помалу посыпался люд честной. Самые ранние поднимались к рынку али за водою – пока ещё не занялась заря. Дверь кабака, коим заправлял Штаден, отворилась, и Басман-отец вдохнул полною грудью свежий утренний воздух. Уж скоро в нём подымется и пыль, и жар, но нынче – раздолье.
Алексей опёрся плечом о дверной косяк, с похмела глядя пред собой. Широко зевнув, Басман растёр себе лицо, приходя в чувство. Подле кабака стояла бочка – накануне, во время грозного ливня, собралось в ней дождевой воды до самого краю. Басман умыл лицо своё, исполнившись живительной бодрости. Он обернулся к кабаку, окидывая взглядом братию, спящую вповалку. Ещё вчера Алексей приметил славную девчушку – Алёну, да притом немец дал знать, чтобы опричники не посягали на неё. Немудрено, что нынче девка лежала подле Генриха. В их ногах храпел здоровенный пёс. Будучи спущенный с цепи, не нашёл он места нигде лучше, как у ног хозяина своего. Басман-отец затворил дверь да вышел на крыльцо, как вдруг оклинут был.
– Доброго здравия, батюшка, – молвил Фёдор, вытирая лицо своё расшитым полотенцем да закидывая его за плечо.
– Ах ты чертяга, не ложился? – спросил Басман, всё же малость вздрогнув от неожиданности.
– Подремал маленько, да и полно мне, – пожав плечами, ответил Фёдор.
