На Москву опустилась ночь тихая, безлунная. Звёзды издалека лили холодный свой свет, будто бы с жадности припрятав при себе роскошное своё серебро. В доме Сицких немало находилось людей, да не слышно было ни смеху, ни шуму радостного. Напротив – в каждом мрачном углу будто бы поселилось уныние да тоска. Варя собралась с подругами своими за рукоделием. Уж отплакала девица своё – глаза докрасна довела. Нынче не было сил ни к песням, ни к причитаниям. Молча сидела она, склонившись над своим приданым, вышивая скатерть.
Подле Вари, кроме Оли да Маруси – славных девок, пущай и крепостных, сидела княгиня Евдокия Старицкая, супруга брата царского, Владимира. Семьи их были в особом ладу меж собою, и Старицкие часто бывали в гостях у Сицких, и наоборот. Они дружны были, пущай Старицкая была восьмью летами старше Варвары. Немало вечеров они скоротали за рукоделием да за песнями.
Не понаслышке знала Евдокия об участи младшей подруги своей. С тяжёлым сердцем глядела княгиня на девицу да вспоминала свои годы, как сама была отдана под венец. Супружество было для Евдокии крестом, и крестом тяжёлым. Владимир не был ей мил, равно как и жестокосердная да громогласная мать его, так и деверь её, великий князь всея Руси.
Владимир было не успел к ней посвататься, как о любви его к княжне прознал царь. Иоанн не внял даже уговорам Курбского – в те времена Андрей был первым человеком при дворе. Приходился же он Евдокии двоюродным братом. Много дружны они были и все тревоги и сомнения делили меж собою. Супружество с Владимиром Старицким разлучило их. Евдокия со смирением несла своё бремя, и весть о бегстве любимого брата едва ли не сломила её. Княгиня сделалась с супругом ещё холоднее, нежели прежде.
Князь Старицкий видел страдания жены своей, но не было у него никакой власти помочь ей. В приступе отчаяния Евдокия на коленях молила мужа дать ей свидеться с братом, да тот лишь зажал ей рот, боясь, как бы кто из домашних то не услышал да доложил о сих речах государю.
Годы шли, и Евдокия свыклась со своей болью, со своею жизнью в нелюбви. Сейчас она глядела на совсем юную Вареньку. Всем сердцем княгиня Старицкая боялась, кабы участь подруги не была хуже её собственной. Не был Владимир безгрешен – боле всех пороков его являлось малодушие, тем паче коли речь шла о матери его Ефросинье. Матушка его, княгиня Старицкая, нраву делалась всё сквернее. Нынче не давала уж жизни домашним, и сам Владимир, бывало, страдал от воли её жестокой.
Старая княгиня сноху откровенно изводила, бранила почём зря, да прилюдно. Не гнушалась и побивать Евдокию, но тут уж Владимир всяко вступался, ежели был рядом. Вся тяжкая участь её меркла в сравнении с тем, что было уготовано Варе. О Басмане – что об отце, что о сыне – уж вся Москва была наслышана. Василий всякий раз наказывал не ступать за порог, ведая, как эти черти в мантиях чёрных да с собачьими башками у колчанов беснуются в городе средь бела дня.
Сам Василий Сицкий принимал гостей внизу. То были князь Владимир Старицкий, какой и проводил супругу, да князь Иван Дмитриевич Бельский. Давно князья знакомы были меж собою, давно дружны были, и нынче князь Сицкий всяко был рад принять у себя старинных друзей своих.
Василий пытался выжечь крепкой водкой всю боль, что сжимала его сердце тугим кольцом. Иван Дмитриевич Бельский пил вместе с хозяином и был удручён ничуть не меньше князя Сицкого. Князья в печали были, не отойдя от страшной кончины ратного их друга верного, Согорского. Весть о бесславном его, отчаянном самоубиенстве потрясла князей. Бельский не успел и свидеться с Иваном Степанычем, как тот вернулся с поля ратного. Нынче уж новое несчастье подступилось к порогу и всё ждало часу своего.
– Что из Степаныча муж бы славный вышел для Вари – готов руку дать на отсечение, – тяжко вздохнул Бельский. – От же… видать, латины были милосерднее, нежели твари злостные, что у царского престола на цепи сидят.
Василий провёл рукой по лицу, выпив водки. Пуст взгляд отцовский, пуст и холоден, точно та беззвёздная глухая ночь за окном.
– На кой чёрт полез к разбойникам этим… – процедил Сицкий, зажмурившись. – Паскуды подлые, чтоб их…
Владимир Старицкий тяжело вздохнул, слушая редкие, тяжёлые да горестные причитания князей. Имеючи заведомую слабость к крепкому питью, Владимир не пил ничего, окромя квасу.
– Не гневайтесь, княже, да не горюйте, – молвил Старицкий.
Василий слабо усмехнулся речи князя. Глаза Сицкого уж остекленели, обезумели, и всякий рассудок уж утратился.
– Нынче будешь братца своего, кровопийцу, выгораживать? И гадов его? – спросил Сицкий.
Голос Василия едва ли не осип, преисполнившись лютых терзаний. Едва ли ведал, едва ли сам внимал Сицкий преступным речам своим. Владимир же, заслышав, как поносят брата его, великого государя, уж было отпрянул назад.
– Я понимаю горе твоё, – хмуро молвил Владимир, смутившись словам Василия. – А посему пропущу то мимо ушей.
Эти слова донеслись до Сицкого, точно жалкая подачка. Пущай на уме Старицкого не было ничего худого, Василий взвёлся во гневе, схвативши Владимира за ворот.
