– Ты взаправду не видишь, дурка мамкин, каков Иоанн, каков суд его? – вопрошал Сицкий.
Князь уж заходился в чувствах, с трудом проговаривая эти слова, полные горячей желчи.
– Вась, остынь! – встрял Бельский да принялся их разнимать.
Едва Иван коснулся плеча его, Василий точно прозрел. Взор безутешного отца вновь сделался ежели не ясным, то мало-мальски разумным. Владимир медленно отступил прочь, с тревогою глядевши на князя Сицкого. Василий быстро ослабил хватку свою да, к превеликому стыду, опустил взор в пол. Владимир отшагнул, переводя дух – настигнувшая безумная ярость застала всех врасплох. Василий пошёл вон, пристыженный собственною гневливостью.
Старицкий уж было метнулся остановить хозяина дома, молвить, что нет меж ними никакой обиды, как ощутил на плече своём руку Бельского. Иван помотал головою, безмолвно отговаривая Владимира от затеи его. Старицкий поджал губы да коротко кивнул. Сам того и не приметил, как Владимир обхватил себя руками, глядя вслед Василию. Поступь князя Сицкого уж сделалась неровной.
– Не в твоих силах совладать с его горем, – молвил Иван Дмитриевич.
Владимир поджал губы, и тяжёлый вздох тронул его плечи. Бельский опустился обратно в глубокое кресло да поглядел в окно. Не было видно ни зги. Давненько на Руси не бывало таких ночей безлунных.
– Не станешь же ты просить Иоанна? – спросил Бельский, как бы невзначай, как бы ненарочно.
Владимир поглядел на Ивана Дмитриевича.
– О чём просить? – тихо молвил Старицкий.
– Полно, полно, – отмахнулся Бельский. – Неча тебе об том тревожиться. Опричники ему дороже крови родственной. Не испытывай судьбы, не то ещё и гнева царского сыщешь на голову свою.
– Не столь уж ты и пьян, – Владимир сложил руки на груди, – чтобы я спустил тебе речь твою. Али думаешь, не вижу я, как ты меня с братом рассорить жаждешь?
Бельский усмехнулся, откинув голову к потолку.
– И то верно, – прикрыв глаза, молвил Иван Дмитриевич. – Прости, Володюшка, прости… Тяжко мне на сердце, тяжко. Вот Согорского не стало, и Варю выдают чертям на поругание… Прости, Володь.
В полумраке едва-едва слышалась тихая безмолвная песнь. Мария устало напевала под нос себе песни юности своей, пылкой поры. Сидела она в одной сорочке до полу пред зеркалом да расплетала косы. Красою своей царица, право, гордилась, но с каждою осенью всё делались думы её сквернее. С уст её сорвалось едкое проклятье, ибо во смольных прядях серебрилось две нити первой седины.
Во гневе она обрушила руки о стол с такою силой, что едва зеркало не рухнуло плашмя. Царица хмуро выдохнула, поправляя зеркало, как резкий возглас ужаса сорвался с губ её. Мрачная тень возникла за её спиною и взирала через отражение. Мария не успела и обернуться к супругу, как Иоанн грубо вцепился в её волосы да со злобною резкостью поднял лик жены на себя. От боли царица сдавленно всхлипнула, плотно стиснув зубы.
– С чем к нему приставала, гадюка? – вопрошал царь и тем боле сжал кулак.
– Будто тебе взаправду есть до того дело! – сквозь боль процедила Мария в ответ, тщетно силившаяся вырваться из цепкой хватки.
Иоанн отпустил её, и лик его исказился презрительным отвращением. Он тряхнул рукою, будто бы прикоснулся к какой-то зломерзкой дряни, и уж силился избавиться ото всякой связи с нею. Мария держалась за затылок, едва поглаживая его. Взор её насторожился да уставился на разъярённого мужа.
– Я нуждался в тебе, – с холодящей душу твёрдостью молвил царь. – Я нуждался в тебе, покуда страдал в безутешной нощи, оплакивая покойную супругу мою. Я нуждался в тебе, жена, покуда нощь слала в ответ на мольбы мои проклятья и испытания. Я нуждался в тебе, но тебя не было подле меня. Нынче же – пущай. Я не нуждаюсь в тебе.
– Я нуждалась в тебе, царе! – взмолилась Мария в отчаянном крике. – Неужто не видел ты, муж мой, как сделаться хотела твоею женой, подругой, твоей отрадой и утешением? Научилась я ликовать на расправах, смеяться на попойках бесстыдных! Отчего ты не давал мне ни одного доброго знака? Отчего ты мучишь меня и поныне? Нуждалась отчаянно, покуда оставлял ты меня одну, как невольницу заперши в четырёх стенах, покуда уходил забавляться с…
Иоанн пресёк её возглас, огрев по щеке хлёсткой пощёчиной. Мария умолкла, не смея воротить взора на мужа.
– Отчего вы рвётесь сгубить всякого, кто дарует покой душе моей? – тихо прошептал владыка. – Никогда ты не желала быть мне супругою – так милосерден я и исполню волю твою. Носи свои сарафаны расшитые, ешь и пей угощения мои, разъезжай в граде моём, запрягши скакунов из конюшен моих.
Мария подняла взор свой черноокий, и полон он был гневного укору. Уста царицы были плотно сжаты, покуда слушала она, что глаголет государь. Иоанн глядел на Марию сверху вниз, будучи премного выше супруги.
– Твои очи сверкают лишь при земных богатствах, не так ли? – усмехнулся владыка.
Злобно царица сплюнула на пол. Царь отстранился, и лик его вновь окутал неприступный холод.
– Коли был бы Федя волен над судьбою своей, остался бы подле тебя? – спросила Мария.
