– Экий труд? Она, два шагу-то? – пробормотал Кузьма. Голос его спросонья не окреп да хрипел – тем паче что спьяну.
– От велено-то мне, – настаивала женщина, не давая проходу.
Сквозь ту пелену, что окутала разум Кузьмы, всяко проклюнулась неясная смута, коя не отразилась на хмуром да угрюмом лице его. Решив не вступаться в споры с крестьянкой – а так бабёха явно была не робкого десятку, Кузьма смирился с приказанием да отдал ей всё. Сам же побрёл уж прочь, как показалось то что женщине, что рындам, нёсшим службу свою. Никто не приметил, как Кузьма притаился в полумраке, едва зашёл за угол, да лукаво выглядывал, чуя чего неладного.
Кое-как удержавши тяжёлую кадку в руках своих, крестьянка постучала в дверь. Кузьма выжидал, не издавая ни единого звука. Несколько мгновений, и дверь отворилась, да Кузьма всею душой уверовать захотел, что спьяну обознался. Украдкою он углядеть мог лишь мимолётный жест, подзывающий в комнату. Даже в воцарившемся мраке признал Кузьма белизну сей кожи, которою лишь один-единственный при дворе отличиться мог.
В покои Вяземского раздался стук.
– Кузьма, – коротко представился мужик.
– Войди, – отозвался князь.
Отворив дверь, мужик застал своего покровителя за ранней трапезой. Князь собирался с утра по службе, оттого перекусывал стоя, единовременно собирая снаряжение своё. Афанасий радушно подозвал Кузьму к себе, указывая на скромное застолье своё. Мужик же, положа руку на сердце, отказался от этой милости, коротко мотнув головой. Князь пожал плечами, оставив то право за ратным человеком своим.
Кузьма подошёл к покровителю, наклоняясь поближе, да тихо доложил князю. Афанасий тотчас же отпрянул назад, кусок стал в горле. Вяземский пресильно вдарил себе в грудь пару раз и тотчас же запил водкою, поданной Кузьмою. Резко выдохнув, Афанасий поглядел в пол, мотая головой.
– Врёшь же! Врёшь же, сукин ты сын! – не переведя духу, бросил Афанасий.
Кузьма отшагнул от князя, боясь вступаться за правоту свою, ибо сам он был много больше бы рад, ежели б ошибался.
– От и изыскал ж, по ком гнусь эту плести, паршивое ты пьяное отродье! – усмехнулся Вяземский, всплеснув руками.
– Каюсь, Афанасий Ивыныч! – молвил Кузьма. – Да разве когда лукавил я на службе вам?
Вяземский усмехнулся, мотая головою да поглаживая светлую бороду свою. Взор его заметался мятежно, беспокойно, и ум, едва пробудившийся с утра, силился противиться страшному подступающему лукавству.
– Тебе то спьяну привиделось, – тихо произнёс князь, отмахнувшись, да не подымая взору на мужика.
Кузьма кивнул, сглотнув. Вяземский прошёлся безо всякой цели по покоям, глядя в пол, как вновь замер на месте подле окна. Опёршись на подоконник, княже разразился тяжким вздохом.
– Кто прознает, что распускаешь слухи эти, прирежу, своей рукой прирежу, Кузя! – пригрозил Вяземский, обернувшись чрез плечо на мужика. – Рука не дрогнет – не боись!
Кузьма отвёл взгляд, отступивши в сторону от князя, ни в коем разе не желая сыскать гнева опричника. Вяземский же злобно сплюнул на пол, искривив лицо в пресильном отвращении.
– Поди, готовь мою лошадь! – бросил Афанасий, указывая на дверь. – И токмо попробуй пасть свою разевать, пьянь ты подзаборная!
Кузьма откланялся, не подымая угрюмого взору, да вышел прочь исполнять волю хозяйскую. Афанасий рухнул на ложе своё, упёршись руками в колени. Пальцы постукивали, покуда взгляд Вяземского метался по покоям.
Алчущее огненное дыхание пожрало резные крыши, вздымаясь к небесам, вскидывая клубы горького дыма. Воздух полнился гарью. В оглушительном треске обрушилась крыша. Поднялся сноп искр, взмывая вверх. То вторило тихому присвисту Малюты. Рыжебородый опричник стоял, опёршись о могучую секиру, да глядел, как полыхает усадебный терем. Подле Скуратова сидел Афанасий на ларе, выволоченном из дома. В грубой спешке резной сундук оцарапали, да всяко в целости схоронилися внутренние богатства. За спинами опричников покачивались два висельника, к ним уж слетелось вороньё, не боясь ни пожарищ, ни криков, коими нынче полнился сей двор.
– Я об том ещё когда говаривал с тобою? – спросил Малюта, почёсывая подбородок.
Афанасий сплюнул наземь.
– Вздор ты несёшь, Гриш, вздор и крамолу, – отмахнулся Вяземский.
– Стало быть, Кузьму отделать надобно? – спросил Григорий, проводя пальцем по лезвию секиры своей.
В едва-едва притупившемся лезвии плясали отблески пожарища, метались тени беспокойные – то были домашний люд, что служил при опальном князе. Выволакивали их во двор, да каждый опричник и поступал с ними на свой лад.
– Ты сперва оно что, – кивнул Вяземский ко крыльцу. – Поди сперва средь них всякого отделай, а там уж и потолкуем.
– Мне то токмо в радость, – усмехнулся Малюта, поглядывая на расправы со стороны.
