Меж тем Басман-отец выволок под руку мужика – на вид мог быть и из знатных, да нынче никто в расспросы не пускался. Алексей швырнул мужика наземь, и тот пал, лишь и поспев, что выставить руки вперёд себя. То было лишь с руки Фёдору – шашка уж была наготове. В один удар сокрушил главу. Хлынувшая кровь изрядно замарала сапоги да подол чёрной мантии, подбитой мехом, да верно, то нисколько не заботило юношу. Малюта усмехнулся, поглядывая за складною службою отца да сына.
– Того глядишь, Федька-то ублюдок, – бросил себе под нос да сплюнул. – И вовсе не Алёшин.
Афанасий усмехнулся.
– Эк тебя распирает, Малют! – вплеснул руками Вяземский. – Ты поди и всё то прилюдно где молви – а я погляжу на то!
Григорий рассмеялся, потрепав князя за плечо, да пошли они вдвоём со всею братией башки сечь.
Двери в покои Басмана-отца были открыты.
Первые холода уж давали знать о себе – суровая осень дышала за окнами в преддверии зимней стужи. В покоях Алексея Данилыча стоял жар от печи, и посему дверей нынче опричник не затворял – кабы не угореть. Сам Алексей откинулся в кресле, переводя дух да собираясь с мыслями. Чай, не столь уж беззаботен и весел был век его – старый воевода уж не раз подумывал, что недалёк тот день, как придётся уж сложить оружие.
Те тяжкие думы находили на него каждый раз, когда старые раны давали о себе знать, когда былые увечья будто пробуждались от временного забытья и казали Алексею слабость его да немощь. Едва ли кто дерзнул молвить, что Алексей уже старик дряхлый – стати, удали да силы и впрямь хоть отбавляй, да чуток был Басман к плоти своей и слышал, как подступается она к угасанию.
Басман не был из тех отчаянных ратных людей, что жаждали сложить главу свою в бою, и старости он ничуть не страшился, лишь собирался с духом принять тот день, как рука его утратит былую мощь, и боле не держать ему меча булатного, и придётся переменить весь уклад свой.
«Сколько ещё?» – думал Алексей, как заслышал шаги в коридоре, и Басманов скоро воротился к делам насущным.
На ум пришёл Старицкий да поручение царское про него – сыскать, куда ж нынче переселить брата царского с семьёю. Такие расклады доподлинно твердили – вновь у Иоанна с братом его разлад, и вернее же, не столько с братом, сколько с обществом его, с княгиней Старицкой да с земскими. Покуда Алексей был занят сими думами, порог опочивальни переступил Фёдор, а за ним и холопы, нагруженные разной ношей. Фёдор плавными жестами распоряжался, куда ставить высокий кувшин со сладким мёдом, где разложить карты, где оставить списки земель и поместий, размежёванных после опричнины сызнова.
Алексей, не спеша вставать с кресла, поглядывал, какой стати преисполнился его сын, и гордость брала Басманова за отпрыска своего. Наконец холопские услужили всяко, в чём была треба с них, раскланялись пред обоими Басмановыми да вышли прочь. Фёдор растёр руки, протягивая их к огню. Поднимающийся жар мягко касался белых ладоней. Лишь после того Фёдор обратился взором к отцу.
– Ну, што ж там? – проворчал Алексей, притом храня улыбку на устах, покуда подымался с места своего.
– Да вот же ж… – произнёс Фёдор, разглаживая карту на столе. Старая бумага так и норовила свернуться.
– От же неймётся чертям, – вздохнул Алексей, глядя на земли Русские, опёршись руками о стол.
Фёдор посторонился, не закрывая собою света, да принялся разливать мёд по чашам. Подав его отцу, юноша и сам отпил.
– Погодь… – молвил Алексей, принимая чашу с медовухою.
Фёдор поджал губы да вскинул бровь. Басман-отец хмуро поглядел на сына, сведя густые брови свои.
– Чёй-то? – Алексей кивнул на правую руку юноши.
Фёдор отставил чашу на стол. Взгляд молодого опричника метнулся – он спешил смекнуть, что именно волнует нынче отца. Короткого взору на собственную руку хватило – то был перстень с царственной печатью. На сей раз он забыл сокрыть дар царский от взору, но, право, волнение Фёдора постепенно утихло – ничего в том нет. Догадки его подтвердились, когда Басман и впрямь стал вглядываться в крупный перстень на большом пальце юноши.
– Царе мнителен, тебе ль, батюшка, не знать? – спросил Фёдор, легко пожав плечами. Голос его был ровен, спокоен, дышал обыденной беспечностью. – Наш добрый государь полон тревог. И чудится ему, будто бы кто ворует, притом из самих покоев его, – продолжил Фёдор. – Дал мне печать на сохранение.
– Не много ль чести тебе? – недоверчиво усмехнулся Алексей.
– Стало быть, в самый раз, – усмехнулся юноша.
Басман-отец ответил на усмешку сына, потрепав парня по плечу.
– Славно, славно… – приговаривал гордо Алексей. – Всяко я бы на твоём месте малость поскромничал да припрятал бы сие-то знамение любви-то царской. Да знаю ж нрав твой – всё на свой лад сделаешь.
Фёдор улыбнулся, любуясь крупным перстнем. Наглядевшись вдоволь, юноша коротко вздохнул со светлою какой-то, лёгкой тоской да снял кольцо, припрятывая его в поясной кошели.
– И право, – кивнул Фёдор. – Малость великоват – кабы не потерять ненароком.
