Князь Бельский не успел переступить порога собственного дому, как встречен был страшной яростью. Не поспел Иван и слова молвить, как резкая пощёчина огрела его по лицу. То было порывом безутешной, отчаянной скорби. Жена, вернее уж, вдова князя Овчинина, не могла отворотить взору своего.
– Взгляни в глаза мне, княже! – пламенно требовала она.
Уж подоспели домашние – крестьянские да малолетний сын княжеский. Бельский жестом велел всем идти прочь, обратившись ко вдове.
– Мало мне горя, так глумится царь надо мною, вдовою! Шлёт в дом мой гонца своего – дескать, мужа моего сыскать не могут! – причитала женщина, и глаза её, не успевшие просохнуть, вновь полнились горячими слезами.
– Я даю слово тебе отомстить сим убийцам, – твёрдо произнёс Бельский.
– На кой чёрт мне это! – выпалила вдова, обрушившись в отчаянном ударе о стену. – Мне нужен токмо супруг мой, отец детей моих!
Вдова сползла по стенке, беззвучные рыдания заставляли плечи её содрогаться, а обезумевший взгляд пялился куда-то в пустоту пред собой. Бельский глубоко вздохнул да опустился на колено пред несчастной. Всё же силился Иван воззвать к остаткам разума, который, верно, ещё не покинул княгиню.
– Нету мне силы воротить его. Но есть сила воздать опричникам царским по заслугам, – произнёс Иван.
Вдова на мгновение умерила стенания свои да плюнула в лицо. Бельский опешил от такой дерзости. Покуда княже пребывал в ошеломлении, женщина поднялась на ноги да оправила облачение своё.
– Ты хуже, нежели все они, вместе взятые! – бросила вдова, прежде чем дверь за нею яростно захлопнулась.
Слабый шум в ушах да хмельная пелена перед глазами мало-помалу угасали, покуда рассудок Иоанна пробуждался ото сна. Тело юного государя пребывало в упоительном плену сонных оков. Владыка лежал, раскинувшись на полу, устланном узорными коврами и расшитыми одеялами. Тело утопало в сонливом бессилии, а разум покойно дремал, не чуя подле себя никакой скверны али угрозы. Иоанн глубоко вздохнул, оглядывая светлые палаты. Глаза лениво и медленно блуждали по потолкам да сводам. Мягкая заря едва занималась, пробираясь чрез отверзнутые окна.
Ставни едва поскрипывали на весеннем ветру, повинуясь каждому лёгкому мановению. Благодатная прохлада стелилась, напаивая палату душистым запахом нежной весны.
Владыка поднялся с пола. Сонный взор устремился к окну. Звёзды ещё не угасли в предрассветном солнце, и робкий свет их успевал доносить последние вести от далёких-далёких небес. На царских устах теплилась лёгкая улыбка, покуда глядел он в полумраке, как весеннее солнце всё боле занимается на небосводе. В полумраке проглядывались поваленные скамьи, откинутые от длинного застолья. Иной раз темнели очертания посуды, блюд, чаш и кувшинов. Ткани – не то одеяния, скинутые в душном пире, не то покрывала, брошенные на пол, дабы уж почивать спьяну не на голом камне. В тех же очертаниях владыка оглядывал фигуры дремлющих подданных своих – рухнули кто где.
Заслышав шевеление, Иоанн опустил взгляд. В шаге от него дремал, вернее, только-только отходил ото сна Басманов. Средь смольно-чёрных прядей поблёскивали серебряные бусины, да где-то и вовсе рубль перезванивал от малейшего шевеления. Алексей был довольно молод, чтобы носить седину, но так уж случилось, что к своим годам – а ему едва перевалило за тридцать – уже затесались белые нити в вороной и грубой гриве. А меж тем седина проступала ещё до сей поры, но всяко не столь приметно.
Басман медленно потянулся, не теряя тёплой улыбки на устах, что не сходила с лика его всю ночь. Иоанн коротко улыбнулся, припоминая повод сего застолья, припоминая безмерную радость друга своего и советника. Алексей полулёжа подозвал жестом к себе бодрствующего юного царя. Воевода подался вперёд, протянувши руку ко владыке.
Иоанн мотнул головою, разминая затёкшую шею. Потёрши затылок, царь было подал руку своему воеводе, да тот и не пытался встать, а лишь завалил Иоанна подле себя, крепко обнявши. Владыка со смехом пал на мягкие одеяла, устланные на полу, задев подле себя кувшин. Медный звон вторил падению на каменный пол, но то нисколь не занимало ни царя, ни его верного воеводу.
– У меня сын родился, – сонно пробормотал Алексей, покуда слабый отзвук ещё стоял в воздухе.
Иоанн вновь усмехнулся, завалившись подле Басманова. Лицо этого бывалого воина, ратное, суровое, сейчас спросонья было полно такого света, коего царь мало где мог видеть.
– Правда, что ли? – молвил царь, будто бы впервые слышал эту весть, будто бы всё гуляние не славило народившегося Алексеича.
Басман-отец преисполнился чувства такой всезанимающей радости, что поцеловал Иоанна в щёки.
– Самому не верится, – протянул воевода, проводя рукой по лицу.
– Ну что ж! – молвил царь, обернувшись к Алексею. – Малость подрастёт, и приводи мне на службу Фёдора Алексеича!
Басманов широко улыбнулся, заслышав имя сына, да притом устами своего владыки. Басманов глядел в высокий сводчатый потолок, расписной премудро да искусно, да не стал сдерживать своего смеха, пущай что голова и гудела с похмела.
