К Фёдору подошёл Генрих. Положа руку на плечо, немец не успел и двух слов молвить, как юноша отпрянул прочь, крикнув что-то невнятное, да столь громко, что вся братия обернулась. То точно была не русская речь и, судя по выражению лица Штадена, не латиница.
– Федь! – воззвал немец.
Молодой опричник залился громким смехом, запрокидывая голову назад, убирая пряди с белого лица. На щеках пылал румянец спьяну.
– Пошли все к чёрту! – провозгласил Фёдор, осеняя братию широким крестным знамением. – Гореть, гореть нам всем!
Генрих сплюнул наземь, отмахнулся да пошёл прочь, оставивши попытки вразумить перепившего друга. Глядеть на эти игрища у Штадена нынче не было никакой охоты. Вся же братия с лихвою подхватила игру.
– Аминь! – подхватил Грязной да пал ниц на колени перед Фёдором.
Молитвенные руки Васьки точно взывали о благословении, и Грязной получил его. Фёдор обхватил лицо Грязного и поцеловал его в лоб. Расхохотавшись, многие бросились молить благословения друг у друга. С тем же сыпались проклятья и пьяная брань, надругательства мешались с невнятными лобзаниями, покуда братия строила из себя божьих слуг. Фёдор громко смеялся, глядя, как подхваченная его забава разошлася нынче.
Глубоко вздохнувши, Фёдор провёл по горлу. Голова шла кругом, грозясь обернуться полным беспамятством. По мятежному взгляду его легко было понять, что не хватает ему воздуха. Уход Фёдора остался незамеченным. Коли кто и видел – так не придал тому никакого значения.
Басманов стоял в одной рубахе на морозе, раскинув руки. Он прикрыл глаза, отдаваясь освежающей стуже. Тело щекотливо пробрало мурашками. Фёдора преисполняла неистовая жажда жизни. Его кожа внимала каждому шевелению, каждому холодному порыву, что касался его разгорячённого тела. На устах горела улыбка, в то время как на глазах выступала влага. То было лишь от духоты али от того, что перепил, али лукавый ветер нагонял слёзы – только и всего. На душе вовсе не было никаких страхов, тревог, и уж упаси Боже – печали. Сердце отчаянно билось, и Фёдор слышал этот стук. Каждый удар упрямо, наперекор всему твердил о жизни.
Он растворился в упоительном ощущении. Он не мог бы облечь это в слова, даже когда ум его протрезвеет. Чувства – единственное, чему он мог внять. Рассудок почему-то медленно провалился в мягкий сон, запирая всякие скорби.
Кузьма поморщился, когда душный жар ударил ему в лицо. Разгулялась братия, расшумелась! Принялся мужик взглядом выискивать Афанасия средь застолья, да князь первый нашёл его. Стало быть, пора – опричник допил своё, напоследок закусил, да и пошёл на выход. Не пройдя и двух шагов, Вяземский присвистнул. Немудрено было средь бела снега приметить фигуру уж и впрямь до боли знакомую. Афанасий первым делом огляделся по сторонам – не видать кого, кто стащит ненаглядного в тепло.
С досадой Вяземский и впрямь порешил, что нынче – час поздний, и хоть велено холопам служить и денно, и нощно – сейчас кого дозваться! – проще уж самому всё поделать.
– Не, коли так мягче – так валяй! – усмехнулся Афанасий, поддев носком сапога Фёдора.
Юноша спьяну рухнул в снег. Улыбка Вяземского поугасла, едва он заметил, как побледнели уста Федькины. Видать, уж полежал на холоде-морозе.
– Живой хоть, царский-то любимец? – вопрошал князь, сильнее пнув его. – Неужто окочурился, дьявол басманский?
Вяземский хмуро свёл брови, на мгновение и впрямь испугавшись худшего.
– Афанасий Иваныч, уж близится крайний час, – молвил Кузьма.
– Я, что ль, дотянул доныне? Окаёмничал да шатался по подворотням? – Вяземский вскинул бровь, не отводя взгляда от Фёдора. Снег не таял на его вороных волосах.
– Помилуйте, княже, – коротко произнёс Кузьма с поклоном.
Вяземский ступил в снег, наклоняясь к молодому опричнику.
«Да куда он помрёт, живучий сукин сын!» – думал князь.
– От впредь и научишься к должному сроку являться, – произнёс Афанасий, закидывая руку Фёдора на своё плечо. – Иди сам и поутру ко мне явишься, доложишь всё.
Вяземский не на шутку подивился, как хлад зимний пробрал тело юноши. Фёдор едва-едва шевелился, разразившись тихим бормотанием. До слуха Вяземского донёсся слабый стук зубов от мороза. На удивление князя, слишком поздно пришла ему мысль лукавая – авось никто к утру бы не приметил пропажи, и ведь частенько, бывало, по полдня искали – от Фёдора ни слуху ни духу. Да хоть накануне! Но сделанного уже не воротишь.
Стоило им ступить в натопленную залу, как Фёдор оживился, чем поначалу славно обрадовал Афанасия. К белому лицу скоро прилила кровь – уши, нос да щёки молодого опричника вспыхнули алым запалом. Он сам стоял на ногах, пущай и шатко – чай, и вовсе без опоры мог бы добраться до покоев. Князь наивно порешил, что может уж и оставить с тем, да не тут-то было.
