Он точно выпал в мягкий сон и не примечал ходу обыденного. Даже сейчас опричник не мог припомнить, сколько времени минуло с того времени, как… Мысли его прервались вновь.
– Боярин? – вновь раздался голос холопки.
– Да-да, заходи, – отозвался Фёдор, вставая с подоконника.
Дверь отворилась, зашла краснолицая рослая женщина, неся на подносе уху из щуки, варёного осетра, несколько ломтей хлеба и полную кружку терпкой медовухи. Фёдор было хотел затворить за ней дверь, да следом за крестьянкой явился Вяземский. Фёдор невольно отпрянул назад, удивлённый появлением князя, да неволею быстро переменился. Скинувши всякую задумчивость, Фёдор легко и беспечно улыбнулся, коротким кивком приветствуя князя.
– Афоня? – вопрошал Фёдор, указывая на кресло подле стола, куда накрывала холопка.
Вяземский усмехнулся да перевёл короткий взгляд на бабу, точно выжидая, как она исполнит долг свой да выйдет прочь. Ждать долго не пришлось, и вскоре Вяземский занял указанное место.
– От зашёл проведать тебя, – молвил Вяземский.
Его тон можно было наречь и впрямь дружелюбным, однако Фёдор уже вернул рассудок и, по крайней мере, не спешил обмануться этим.
– Не ведал ничего. О даёт Басман – взял да умчался прочь – ищи-свищи! Али не секрет – в чём раздор-то меж вами? – всплеснул руками князь.
Фёдор коротко усмехнулся, пожав плечами. Афанасий ухмыльнулся пуще прежнего, мельком примечая побои на лице юноши, и уж паче прочего пришлось рукам. Сам Фёдор принимал вид обыденной своей беспечности, но князь, не без лукавой услады, примечал, что то всё напускное, для виду. Поджав губы, Афанасий дёрнул плечами да отмахнулся от Басманова.
– Пущай, – молвил Вяземский просто. – Неча мне в то лезть.
Князь Вяземский перевёл взгляд на стол да поднялся с места своего. От угощения валил ароматный пар.
– От досада будет, ежели остынет. Вы б покушали, Фёдор Алек… Ох, и право… Просто Фёдор, – молвил князь, исправивши себя на полуслове, да по-приятельски похлопал Фёдора по щеке.
Басманов тотчас же отпрянул назад. Страшные слова вновь ожили пред ним и с новой, лютой силой вонзились в сердце. Тогда, в сумраке подвала, всё сделалось далёким и гулким кошмаром, но нынче князь чётко и ясно человеческой речью припомнил и тем оживил проклятье отцовское. Очи Фёдора разверзлись пуще прежнего, как глядел он на опричника. Басманов невольно сглотнул, ощутив, как холод подступает к его сердцу. Страшные шевеления души его, тяжёлое волнение не ушли от пытливого взора Вяземского. Немой вопрос стоял на устах Басманова, и князь упивался тем, как это надменное и беспечное лицо нынче пребывает в потерянном смятении.
Фёдор сглотнул, и сердце его пронзил лютый холод. Неволею Басманов качнул головой, отводя взгляд. Видел Вяземский, как речь его коробит Фёдора, как тот беспомощен пред ним.
– Пошёл вон, – приказал Басманов, указав на дверь.
Вяземский усмехнулся, разведя руками.
– Да полно вам! Я, что ль, в том повинен? – молвил Афанасий, будто бы обидевшись.
Но всяко князь исполнил волю Фёдора да вышел прочь, раскланявшись напоследок. Едва за Вяземским закрылась дверь, поднос был скинут в безудержной ярости наземь.
Точно гром средь ясного неба, скорый да внезапный отъезд Алексея Басманова пустил много слухов при дворе. Где там правда – чёрт ногу сломит, да и нет толку в том. Коли кто и норовил расспросить Фёдора, всякий получал пустой ответ али не получал его вовсе. Так и осталось, думать да гадать, что меж Басмановыми ссору затеяло. Ни Малюта, ни Вяземский своего мнения на людях не высказывали.
Той же ночью опричники громили двор, по навету одного из холопов тамошних. Данка пресекала двор кругом, и Фёдор рубил всякого, удирающего прочь. Премного кто спасенья искал, да находила их шашка басманская. Одного рубящего удара хватало, чтобы злосчастный крестьянин пал на землю ледяную и предавался лютой холодной смерти.
Когда Фёдор воротился ко главным воротам, с них уже свисал ряд петель, готовых принять в смертельном объятии грешников Святой Руси. Из дому валил дым, но огня пока не видать. По снегу выволочили домашних к виселице. Фёдор спешился, тряхнувши окровавленной шашкой. Снег окропился уже охладевшей чёрной кровью.
– Обождите-ка с хозяином! – с усмешкой повелел Фёдор.
Опричники отпустили купца. Тот стоял в рубахе на голо тело, виднелась кровь – его али чья ещё – неведомо то, ежели судить по чёрным пятнам. Мужик был крепок собой – широка его грудь да плечи, пущай и сутулился, прикрывши живот свой израненный.
– Прими милость – на суд Божий тебя вызываю! – провозгласил опричник.
Чёрная свора братии засвистела, заулюлюкала, готовясь к потехе. Купец поднял с земли палаш, кинутый ему под ноги с плевком в лицо. Повременила братия уж и сродников его вешать – пущай поглядят. Окружили опричники двор купеческий пред самым крыльцом да посмеивались меж собой.
