Молодой опричник опёрся одной рукой о плечо князя, второй схватился за ухо. Частое дыхание срывалось с бледных уст. Поморщившись, Фёдор обеими руками закрыл себе уши да закричал во всё горло. Ноги сами подкосились, ослабевшие, окоченевшие от холода. Фёдор пал на колени, согнувшись в земном поклоне. Всякая сила точно покинула тело, когда его охватила лихорадочная дрожь.
– Да тише ты! – молвил Афанасий, опустившись на колено подле него. – Впервой до водки дорвался, что ли, не пойму?
Едва князь молвил, как Фёдора вырвало на пол. Вяземский поднял юношу на ноги, отводя от лица его волосы. Покуда молодой опричник боролся – довольно безуспешно – с новыми приступами тошноты, Вяземский прищёлкнул, подзывая нерадивых холопов, что брели как сонные мухи после работы во дворе.
Их красные лица тотчас же обратились на Фёдора – и впрямь, оставить подобное безо всякого внимания было не под силу даже холопам, которые никогда не славились особым любопытством. Усталость их сонливая исчезла, переменившись готовностью служить – не впервой, кто перепил при дворе.
– Приберёте тут опосля, а теперь – подать воды, да побольше, в покои Фёдора Алексеича, и пошустрее. И кадки снесите, что найдёте, – приказал Афанасий. – И принесите закуси да самое крепкое пойло, что найдёте в погребе.
Басманов не отнимал рук от ушей – всё заглушал неведомый доселе шум, и не мог Фёдор никак отгородиться от него. Неведомо ему было, откуда берётся этот всё никак не стихающий гул, как и неведомо было, отчего начал он мало-помалу уходить. Холод давал о себе знать лишь сейчас. Судорога резко пробила всё тело его. Он принялся часто и прерывисто дышать на задубевшие ладони да растирать свою грудь, покуда не преисполнился царившего вокруг тепла. Дыхание успокаивалось, когда внутри разливался мягкий покой. Зимняя стужа осталась позади.
Белые руки безвольно пали, пальцы ещё не были податливы, не до конца отогревшись, глава свисла, будто пригорюнившись. Фёдор уж было и прикорнул, прильнув к стене. Вяземского смех пронял.
– От нет, Феденька, не угадал, – молвил Афанасий, вновь закинувши на плечо себе руку Фёдора.
Князь не внимал тихому, явно недовольному бормотанию, которое едва ли походило на речь. Слов и впрямь было не разобрать в пьяной, расхлябанной скороговорке. Немало труда понадобилось Вяземскому, чтобы поднять Фёдора по лестнице. Наконец князь скинул ношу свою да тряхнул руками, поглядывая на юношу. Фёдор бормотал что-то невнятное, водя головой из стороны в сторону. Афанасий опустился в кресло, в коем сидел накануне.
Князь переводил дыхание, ожидая, как явятся холопы да принесут всё, что было велено. Праздный взор Вяземского блуждал по покоям. Афанасий не мог не приглядеть украшений, что поблёскивали в ларе на столе. Мрак, окутывавший комнату, скрывал, смирял таинственный блеск самоцветов. От скуки опричник взял один из перстней. Тонкое серебряное кольцо с тремя малахитовыми камнями. По охвату оно могло быть лишь девичьим. С усмешкой княже воротил драгоценность обратно на стол, подле приоткрытого резного ларца, откуда тянулись нити жемчугов.
Не дивился Вяземский серебру-злату, ни жемчугам, ни переливистым каменьям – уж сложно было представить Фёдора без сих украшательств, да отчего-то было любо поглядеть на сокровищницу эту. Среди драгоценного злата да перелива самоцветов темнела деревянная фигурка лошади тонкой резной работы. То малость озадачило князя.
«Какой в ней-то единой прок?»
Но более всего Вяземского привлёк крупный перстень из потемневшего золота. У князя не оставалось сомнения после первого же беглого взгляда – то был символ царской власти, государственная печать.
– От же как… – глубоко вздохнул Афанасий, проводя по усам своим. – И наломал же ты дров, Фёдор Алексеич…
Юноша, верно, уже спал, да и не дал ответа.
«Почему ж он, царе? Уж право, не сыскалось иного советника тебе?» – усмехнулся Вяземский, мотая головою, безропотно и даже с каким-то неведомым смирением сокрушаясь о наречённом порядке. Опричник прислушивался – не идут ли холопы в коридоре – сколько можно их ждать-то? Тишина. Лишь редкие да тихие завывания холодных ветров доносились до слуха.
Афанасий поджал губы, вновь воротя взор на печать государеву. Несколько мгновений душа его металась, однако же он позволил себе коснуться царственной печати, но сразу отнял руку, отчего-то смутившись своего порыва. С кровати послышалось тихое стенание, а затем и шевеление. Афанасий вовремя подоспел, не давая Фёдору рухнуть с кровати на пол.
– От и я о чём! – молвил Вяземский, откинувши Фёдора за плечо обратно на ложе его, а сам уселся подле.
Ведь того гляди – ненароком свалится. Проку ныне оттого никакого не было. Афанасий подался малость ближе, приметив, что уста юноши безмолвно шевелились.
– Бате не говори, что нарезался, – пробормотал Фёдор, из последних сил мотая головою.
Князь с трудом разобрал эти слова, а как дошло до разуму, так и вовсе подивился.
– Не скажу, не боись, – кивая, пробормотал Афанасий.
– Убьёт меня, – с трудом произнёс Фёдор, малость поворочавшись в постели.
