Глаша преступила порог покоев и тотчас же отдала поклон. Очи очертились тёмными кругами от горестного плача. Не смолкал он день и ночь. Прямо сейчас насилу сдерживала Глаша горе своё, что было сильнее её, что клонило к земле. Сердце её разбитое хоть и билось, да не в угоду это было ей самой. Будь воля её да не будь на ней прочей детворы, так бы и стихло всё, ибо иного утешения не было на всём белом свете.
– Ты дверку-то прикрой, – молвил Малюта, вытирая руки о полотенце.
Опричник только явился со службы. Скуратов вытирал лицо и бороду от воды. На рубахе оставались ржавые разводы – немудрено смекнуть, что от крови. Крестьянка сглотнула и покорно затворила дверь за собою.
– С чего ж, голубка, сердце-то в пятки ушло? Подь сюды, да не боись – просто так не обижу.
Женщина кивнула, готовая внимать опричнику.
– Ты ж, помнится, – молвил Малюта, почёсывая бороду, – Алёшкина подружка?
Глаша поджала губы да отвела взор. Деваться было некуда – крестьянка вновь кивнула. Бездушный взгляд, пустой, тупо смотрел пред собою.
– То-то и впрямь славная, – усмехнулся Малюта, утирая лицо своё. – От Алёшка, старый чёрт!
Малюта оглядел женщину с ног до головы. Как Алексей отбыл из Кремля, так Глаша не находила себе места. Ранее, как вызвал Скуратов, именно таких толков и страшилась бы крестьянка, но нынче пусто всё было. Опричник верно внял настрою её и прекратил всякое притворство. Радушие на лице его испарилось вмиг. Малюта в два шага оказался прямо пред крестьянкой да лютым взором глядел ей точно в глаза. Не находил там ни страху, ни жизни какой, ни просвета. Всё перестало.
– Не горюй, – молвил Малюта. – Пущай нынче Федька гуляет на пирах как ни в чём не бывало, пляшет и пьёт, покуда государь покровительствует страшному греху. От право, жуть меня берёт, как подумаю об том… Много ль крови пролил я? Многих ли истерзаю и мучу? Премного, и крест тот на мне. А всяко то по службе. И ежели нету никакой нужды али приказу – так не трону. Не то что пёс тот вероломный… Какая была нужда в мальчишке твоём? Кому он жить мешал? Тьфу ты. От даже мне горестно об том думать, не то что тебе. Сыщешь ли в том утешения – клянусь, сыщет братоубиец проклятый и суд справедливый, и расправу.
– Что мне с того? – вопрошала Глаша, и уста её искривились жуткой улыбкой. – На кой мне отмщение?
– Неужто не ищешь ты суда честного? – подивился Малюта.
– Ничего я не ищу. И ничего не нужно мне, – ответила она.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить гостя. Дело не в том, что хозяин противился бы пришлому, – на улице мело люто да неистово. Волчьи завывания ветров стихли, едва дверь затворилась. Афанасий Вяземский снял шапку, отряхивая её от снега. Только и зайдя с морозу, опричник сразу же скинул тяжёлую шубу – уже в сенях стояло тепло.
– Ох и лютая же погода застала тебя, Иваныч, – усмехнулся мужчина, принимавший Вяземского.
На вид они с Афанасием были ровесники. Хозяин дома был закутан в тёплый шарф до самого горлу, и светло-русые волосы чуть касались завитыми кончиками тёплой материи. Светлые брови едва виднелись на бледном лице. Бледно-зелёные глаза оглядывали гостя с головы до ног. Хозяин проводил Вяземского в палату, откуда большая печь дышала жаром.
– Рука не ноет? – спросил он опричника.
Афанасий поглядел на ладонь, на грубый шрам, оставленный разгневанным царём. Порой рана давала о себе знать, да мужик был Афоня крепкий и свыкся с сим недугом.
– Нет, – ответил Вяземский, оглядевши руку, покрасневшую с холода.
– На сей раз с каким недугом? – спросил хозяин дома, указывая на устланное шкурой глубокое кресло.
Опричник опустился, обрушив руки на подлокотники. Утомила дорога супротив ледяного студёного ветра да снегу. Афанасий воротился взором к собеседнику.
– Да всё ноют старые раны, – произнёс Вяземский, передёрнув плечами.
– Ну что ж, – всплеснул руками его собеседник, жестом подзывая крестьянку в простеньком лубочном сарафанчике.
Девица принесла поднос с водкой, миской квашеной капусты и солёной селёдкой. Отдавши низкий поклон, она оставила хозяина с гостем.
– Показывай, – молвил хозяин.
Взор его отчего-то принялся дрожать, точно он не мог глядеть ровно. Сам мужчина не замечал, когда этот недуг случался с ним. Князь уже привык к этой придури и даже бровью не повёл. Афанасий отвёл ворот кафтана своего да достал письма. Грамоты были вручены лично владыкою. Вяземский не первый год ходатайствовал в переговорах с чужеземцами, с заморским лондонским двором.
По сему поручению в эту ненастную вьюгу и прибыл он в дом к Альберту Шлихтингу. Немец попал пленником на Святую Русь. Сам Вяземский прикладывал усилия к тому, чтобы сделать из него не раба, но слугу. С тех пор как Альберт получил русское имя Александр да какое-никакое доверие, служил при дворе. Нёс службу он лекарем и переводчиком, и, пущай и сыскал царскую милость, всяко царь велел приглядывать за ним.
– Челядин заходил, – молвил Александр, обходя палату.
