Его несколько потерянный взгляд обошёл помещение, выискивая маленький кусочек стекла. С его помощью слабый взор Александра мог читать. Вяземский молча наблюдал за этими поисками. Наконец Александр нашёл и стекло, и тугой кошель, оставленный тем самым Челядиным. Воротившись к Вяземскому, немец протянул кошель. Князь убрал откуп за пояс и кивнул. Во взоре опричника оставался холод, он слушал через слово. Мысли его полнились многим другим, более занятным, что нынче творилось при дворе.
– О чём-то потолковать с тобою хотел, с глазу на глаз, – молвил Александр, садясь в кресло подле Афанасия.
Опричник отмахнулся, потянувшись к водке. Они выпили, и Вяземский даже не закусил.
– К чёрту этого Челядина, – с резким выдохом бросил Афанасий. – Не до него нынче. От правда – не ведаешь ты просто, Саш, что творится при дворе!
– Как ни придёшь – так всё дряно-погано! – усмехнулся немец.
Вяземский широко улыбнулся да замотал головой, наливая себе водки.
– Эх, Саша, Саша… – вздохнул Афанасий. – На сей раз и впрямь всё…
Не договорив, Вяземский выдохнул и залпом опрокинул чарку, наполненную до краёв. До позднего вечера Афанасий складывал ответы вельможам и самой королеве, и Альберт переводил речь опричника. Вяземский постукивал пальцами по столу, думая, как облечь наказы царские лучше всего. Ум дурманился водкой, но благодаря обжигающему питью Афанасий выискивал в памяти своей такие мудрёные обращения, что речь его и впрямь стелилась нежным шёлком. Альберт записывал всё со слов опричника, стараясь поспеть за мыслью.
Уж ночь стояла на дворе, и мело, что ни зги не видно. Пришлось заночевать прям там.
Тёплое дыхание Данки коснулось белоснежной ладони.
– Тебе не холодно нынче? – тихо спросил Фёдор, выводя роскошную свою вороную любимицу из конюшен.
Прямо над ухом Фёдора раздалось резкое буйное фырчание Грома – конь так и норовил боднуть али ещё какую пакость удумал. Данка тихо проржала, ускоряя шаг – не терпелось ей покинуть уж конюшню. Фёдор малость подался в сторону, сторонясь Грома, и скоро вышли они во двор. Данка тряхнула головою. Её грива была заплетена в косы. Несколько металлических бусин с маленькими колокольчиками стукнулись друг о друга, подымая лёгкий переливистый звон.
Белый снег скрипел под ногами. Кругом белым-бело, и всякую дорогу ещё только предстояло протоптать. Небо заволокли белые облака – нет-нет да вновь снег пойдёт. Фёдор сел верхом да погнал прочь, в поля за границею славной столицы. Укутанная снежным покрывалом, Москва сделалась прекрасна, точно кроткая невеста, сокрытая фатой.
Выйдя в поля, Фёдор испытал небывалый восторг, точно впервой вырвался в бескрайние просторы. А ныне и впрямь не видать горизонта – белый снег сходился с мутным небом, и не было тому никакой границы, и сделались едины небеса с землёю. Холодный воздух продирал насквозь, но Фёдор не чувствовал холода. Упоительное ощущение свободы разгоралось внутри, ожигая саму душу.
Скачка наперегонки с незримыми всадниками будоражила младую кровь, и в груди билась сама жажда, сам пламень жизни. Весь разум занял крик, который вырвался наружу. Данка ответила громким ржанием и мчалась всё боле и боле резво, взбивая толщи снега. Фёдор не вёл счёт времени, проведённому в полях под мелкий снегопад. Когда небеса сделались мрачнее, Басманов направил славную резвую Данку свою обратно к столице. Они брели, медленно ступая по белоснежному холодному полотну. Что-то дрогнуло в сердце опричника. Что-то нарастало, вело всё нутро.
– Это правда, Данка, – молвил юноша, отряхивая роскошную гриву, заплетённую в косы.
Колокольчики точно перешёптывались меж собой тихим звоном. И всяко звон сей был слишком слаб, чтобы сокрыть отчаянный крик, и плач, и хриплые стенания, что разразились во груди Басманова.
– Всё проходит, – сквозь слёзы произнёс Федор, поглаживая крутую сильную шею лошади. – Моя славная, всё взаправду проходит. Дай токмо времени.
Фёдор глядел на падающие хлопья снега. Они медленно кружились, точно примечая, куда лучше лететь. Беспорядочность, растерянность их полёта завлекли внимание юноши. Весь двор укрылся мягким снегом. Чернели фигуры новых конюших, приставленных заместо Юрки. Фёдор стоял, скрестив руки на груди, а спиною опёрся о холодный камень кремлёвских стен. Мимо его уха доносились речи князей, коих принимал владыка.
Голос царя, мерный, спокойный, давал короткие ответы. Фёдор не вникал в прошения земских и не вникал в ответы царя на их прошения. Наконец во дворе появилась фигура Дмитрия Хворостинина. Фёдор точно отмер, обратившись взором ко двери.
Иоанн продолжал внимать просящим, но от его тёмного взора не ускользала та перемена, что случилась с его младым слугою. Басманов не спеша прохаживался по зале, поглядывая на вход, а через раз бросал короткий взор на владыку. Царь прервал речь князя, который докладывал о тяжбах, кои тянутся на его землях, будто бы проклятых самим небом.
Князь Хворостинин переступил порог и тотчас же поклонился царю. Лицо опричника налилось кровью, не успевши привыкнуть с лютого морозу к жару, что стоял в палатах.
