— Ты слышишь? — спросил он.
Она кивнула и подала ему чашку с водой.
Он медленно пил из чаши, наслаждаясь прохладой. Вода казалась еще слаще, потому, что ему ее подала она. Кусочки мяса, которые она вылавливала для него в общей миске, казались нежнее всего, что он ел когда-то. Он вгрызался в куски говядины, подтягивая ее пальчики поближе к своим губам. И когда он положил в рот последний кусочек мяса, то она не отняла пальцев от его губ, а стала водить ими по всему их контуру. И губы его ощутили привкус сладких трав. Он всосал ее указательный палец, слизывая с него остатки соуса, наслаждаясь нежным вкусом ее кожи. Он облизал ее пальцы все поочередно, пока не осталось единственное ощущение: смесь запахов его и ее кожи.
Он взял чашу у нее из рук и поставил ее рядом с ритуальными красками.
Скай сложила руки на груди, защищаясь от его жадных взоров. Ей было удобно в желто-красной рубашке, схваченной поясом на талии. Шли ей и блестящие голубые ленточки, ниспадающие с плечевых швов.
Дети дали ей верное имя. Глаза у нее были такие же голубые, каким бывает небо. А волосы ее соперничали с солнцем. Грудь его раздувалась от гордости. Она была его. Его Утренним Небом.
— Мне тебя так не хватало, Скай.
— А мне — тебя.
Голос любовной флейты прорезал ночной воздух.
— Ветер несет любовь, — проговорил он.
— Я слышу. — Она отпила воды из чаши, аккуратно приложив губы именно к тому месту, откуда пил он. Жест был эротическим, завораживающим.
— Но на тебе слишком много одежды. — Он расстегнул верхнюю пуговицу ее рубашки. Сделал то же самое со второй и третьей. Тыльной стороной ладони прошелся по ложбине меж обнаженных грудей. Никакого лифчика. Руки его сжались в кулаки.
Ему бы так хотелось просунуть ей руку под рубашку и взять ее мягкие округлости. Как свои собственные. Но он этого не сделал. Решившись действовать медленно, он расстегнул пояс Осаге у нее на талии. Подержал его минутку, ощутив горячую ткань, а затем аккуратно свернул его и положил рядом с горшочками с краской.
— Волосы у тебя такие светлые! Глазам больно. — Он запустил в них рукой, как бы расчесывая их и опуская их золотые колечки ей на плечи. Колечки, которые, как ему хотелось, должны связать их друг с другом навсегда.
Она подтянулась поближе. Он откинулся назад, вытянув ноги, как бы призывая ее оседлать их у колен. Он подтянул ее поближе, пристроив в естественный изгиб ног.
Она плотно обхватила его бедра своими. Жар. Жар. Это было все, что он ощутил, когда почувствовал у себя на бедре ее вес. А потом взяла верх чувственность. Тело его пело от желания, затянув молитву еще древнее той, что он возносил утреннему солнцу. Он стал твердеть и приподнял мускулистое бедро для того, чтобы приблизить к себе самую интимную часть ее тела, до того покоившуюся у него на ноге.
— Волк? — Она подалась вперед, снимая вес с его ноги.
Пульсация в низу живота сдерживалась набедренной повязкой. Судя по выражению восторга на ее лице, она полностью отдавала себе отчет в том, что она с ним делала. Его бедро у нее между ног делало с ней то же самое. Не было стремления сделать все поскорее и погасить жгучее желание. Было влечение до того примитивное и могучее, что он понял, что должен был чувствовать пра-волк, после долгой разлуки вновь увидевшийся со своей пра-волчицей.
Она откинулась, полностью переместив весь свое вес на его ногу. Как же следовало ему сосредоточиться на самой лучшей из попок, когда-либо прикрывавших его обнаженное бедро?
Он замер, пытаясь перегруппироваться, отдать ей под контроль свое влечение.
Их стала обволакивать тишина так же, как обволакивала тоненькая струйка дыма.
Скай почувствовала, как ее тела коснулась струя прохладного воздуха, когда он расстегнул последнюю пуговицу у нее на рубашке.
— Я никогда на тебя не нагляжусь, — пропел он. — Никогда не натрогаюсь. Не нацелуюсь, не наемся досыта.
Рубашка скользнула по ее рукам, обнажив трепещущие груди.
— Твои глаза такие голубые. — Рука его потянулась к ближайшему горшочку с краской. Тому, на котором была голубая каемочка. — Голубые, как само небо.
Она почувствовала, как теплая струйка краски под его пальцем легла ей на лоб. Ее глаза говорили: «Я люблю прикосновения твоих рук. Дотронься до меня. Сделай из меня радугу. Живую радугу».
— Голубая, голубая, моя Скай. — Он опять коснулся краской ее лица. Сначала одной щеки, затем другой. — А волосы у тебя такие золотые.
Краска текла по ее щекам, точно солнечные лучи, разливаясь по ней, согревая, завораживая ее. Волны желания захлестывали ее чувства, как бешеные лесные потоки, несущиеся по отшлифованным ими камням. Она позволила этим ощущениям затопить ее, вызвать у нее влагу.
— Знаешь ли ты, что в племени Осаге делает муж с самой любимой женой?
Свободной рукой он зарылся ей в волосы, откинув ей голову назад. Она заблудилась, совершенно заблудилась под взглядом его серых глаз.
Она покачала головой.
— Он метит ее, ставит клеймо на своей самой любимой, чтобы это увидело все его племя.
