– Ну, а что я могу тебе рассказать? По-моему, и так все видно. Я не знаю, с чего начинать, не очень хочется все это заново переживать, если честно.
– Ты появляешься спустя почти год, в таком состоянии, и рассказать тебе нечего. Интересный поворот событий.
– Жор, честно, я сегодня пережила не самый свой лучший день. Можно, я расскажу все завтра? Я очень хочу успокоиться, переварить все случившееся. Понять, что мне делать дальше. Если ты можешь меня приютить, то я тебе буду очень благодарна. Мне, честно, некуда идти, тем более в таком виде.
Он все же поднял на нее свои глаза из-под густых черных бровей. Взгляд был серьёзный и грозный. В холодном свете люминесцентных ламп, располагавшихся под потолком, она выглядела еще ужаснее, к 22 годам прибавилось еще как минимум 10, под глазами образовались черные круги, от уголков рта, которые раньше были жизнерадостно вздернуты вверх, спустились морщины скорби. Лицо-то придет в порядок, но вот этот взгляд забитого зверя уйдет не скоро. Глаза померкли, и виной тому стало то, что она пережила за этот год. Не зря все же называют их зеркалом души.
Он шумно вздохнул то ли от сопереживания ее горю, то ли от безысходности ситуации, отложил бумаги и сказал то, что она так надеялась от него услышать.
– Ну, а как ты думаешь, я поступлю? Конечно, ты можешь остаться, к себе я тебя позвать не могу, сама знаешь. Но могу тебе предоставить свой кабинет, перекантуешься какое-то время.
И тут он обратил внимание на обувь, которая стояла у дивана.
– Господи, а это чье? – Она проследила за его взглядом и поняла, о чем идет речь, улыбка, насколько позволяли распухшие губы, расползлась по лицу.
– Я очень торопилась к вам, и потеряла туфельки. Один добрый принц из восточных стран одолжил мне свои.
– Опять шутки шутишь? Ладно, я скажу, чтобы тебе принесли плед и подушку. Завтра мы с тобой разберемся, что дальше делать со всем этим.
Он встал из-за стола, потрепал ее по голове и оставил одну. Когда дверь за ним закрылась, в кабинете стало очень тихо. Тишина, вот чего она действительно боялась больше всего сейчас, она давала возможность к размышлениям. Вот чего-чего, а думать ей сейчас хотелось меньше всего. Думать, вспоминать, планировать… Нет, нет и нет.
С этой мыслью она свернулась калачиком на диване и забылась беспокойным, поверхностным сном. Перемерзшее тело вздрагивало. Сон липкой пеной оседал на нее, принося все новые тревоги.
Ей снилось, что Глеб преследует ее и догоняет, она падает в палисаднике, и вот, его лицо со злой ухмылкой нависает над ней. Она пытается отползать, под руками скользит липкая глинистая земля, она помогает себе ногами, но безуспешно. Он уже стоит над ней, в руке нож, тот самый нож, которым она разделывала буквально вчера мясо на их кухне. Как иронично, что он выбрал именно этот. Тут его лицо неожиданно исчезает, и от этого ужас становится все сильнее. Она начинает оборачиваться, и лихорадочно соображать, где бы укрыться. Местность изменилась, это уже не тыл их дома, она в какой-то яме. И тут она понимает, что эта яма – ее могила. «Ну что, допрыгалась, сука!» – эти слова, произнесённые так вкрадчиво, с нескрываемой злостью, заставляют ее кричать. Кричать так громко, чтобы хоть кто-то услышал и помог. Он стоит над ней на краю и начинает забрасывать ее комьями влажной и рыхлой земли. Она падает ей на лицо, попадает в глаза,
Аня пытается убрать ее, но он бросает снова и снова, и она уже по пояс закопана. Он все активнее размахивает лопатой, чтобы избавиться от девушки раз и навсегда. Ее хоронят заживо! Помогите!
Из сна ее вырвала Лина, которая трясла ее за плечо.
– Проснись! Господи! Проснись, я тебе говорю! – ее перепуганное лицо было в каких-то паре сантиметров от Ани. Рядом валялась подушка и какое-то старое одеяло.
– Ты меня перепугала, я зашла, а ты орешь, плачешь во сне! Твою мать! Господи! Твою же мать! Вот урод! Господи, помилуй! – от испуга она начала просто бессвязно обращаться то к Богу, то сыпать проклятиями.
Выбравшись из своего кошмара, Аня начала осознавать, где она, кто она, судя по тому, как себя ощущало тело, отчасти сон был правдой – ее избили. Голова была одним сплошным центром боли, губы распухли и пересохли так, что одно-единственное слово «АС-ПИ-РИН» она еле-еле из себя выдавила. Обратиться к зеркалу, чтобы посмотреть на себя, красавицу, желания, тем более, не возникало. Завтра, а точнее уже сегодня, ей нужно было выйти на работу. Не весть какая работенка, но кассир с лицом знатной пропитухи, да еще и после веселой ночки в бомжатнике, мало понравится администратору магазина, в котором она работала. Телефона, чтобы связаться и попросить больничный, естественно с собой не было, как и лифчика на ней, и, как следствие, с работой тоже стоило попрощаться.
