Неясным оставалось, почему над фотографией казачьего парада поместили заголовок: "Мэр Самойленко - предатель Кубани". Праус среди других вопросов намеревался уточнить у "Пушкина" этот момент. Статус Спецкомиссии запрещал агентуре заниматься политикой. Статус запрещал и личные контакты с нелегальными агентами на местах. Но отчего, если ветер хорош, не лететь по волнам все дальше и быстрее?
Праус Камерон все же увидел Идриса в освещенном аквариуме закусочной, когда торопился в ресторан "Казачий привал", располагавшийся дальше по улице Красной, в сторону центра. Его озадачило, что заведение имело два входа. Главный, сверкающий, на фасаде, и боковой - под аркой, пробитой в здании сто лет назад для ломовых телег.
Праус рассудил, что Ксенофонт Хворостинин, играющий на публике показушную роль простачка-деда из гребенских станичников, выберет зал под собственный имидж, и не ошибся. В зальце на пять столиков щуплый старикашка рассчитанно сидел в углу, из которого просматривались вход и все помещение, включая стойку бара и ход под занавеску на кухню. Деревянный складной "этюдник" лежал на соседнем стуле. Воздев очки, старик вчитывался в меню.
- Здравия желаю, Ксенофонт Глебыч, - сказал Праус Камерон, нависая над теменем, прикрытым седым пушком.
- Ай? - спросил щуплый старик. И сделал слабоватую попытку привстать. Лицо его казалось слегка тронутым синюшностью. Свет двух лампочек настенного канделябра почти пробивал пергаментные уши. Кисти рук, которыми казачок, растопырив пальцы, упирался в картонные страницы меню, сплошь обсыпали старческие конопушки. К сожалению, цвет ногтей из-за тени, которые отбрасывала голова, не просматривался.
"Странно, - подумал Праус Камерон. - Не лысеет... Странно. Облысение называлось в числе главных симптомов. И руки не дрожат. Или чуть... Неужели просчет в дозировании? Или мало времени прошло?"
- Меня зовут Павел Васильевич Камеров, вспомнили? - сказал Праус Камерон. - Здравствуйте, дорогой, здравствуйте... Сколько лет и зим!
- Ай? - повторил Хворостинин и, спохватившись, сказал невнятное: Будто на мопса взяли... На ходу тюмарю. Вы уж извините, Павел... этот... Василич... Ну как же, как же!
Праус Камерон сел за столик, и грудастая официантка в черном блейзере и черных слаксах с красными лампасами положила перед ним второе меню.
- Чего читать? - сказал Праус. - Давайте рассказывайте, милочка.
- Советую фирменные блюда. Закуска по полной... Селедочка, грибки, огурчики, капустка, вялености... Суп из осетринки, мясо по-станичному... Водочку желаете? Если да, может, "Кубанскую"?
Хворостинин пробуждался на глазах.
- Нас зовут... - сказал, растягивая слова, Праус.
- Зоя, - сказала официантка.
- Зоечка, я согласен на все. Вам невозможно отказать, детка... Несите! Где у вас руки моют?
Он уже минут пять находился рядом с "этюдником", не меньше. Правда, излучение включалось после того, как надавливалась правая застежка на крышке, и шло оно направленно под прямым углом от правого же торца, но кто знает, сколь надежен старый дуралей. Мог включить по рассеянности в горах и до сих пор не выключить.
Дева продолжала топтаться над душой.
- Как водочку принести? - спросила она.
- Графинчиками с морозца по триста граммов... С инеем!
Едва официантка укатилась, Праус, наклонившись через столик, сказал старикашке:
- Возьмите ваш чемодан и идите в туалет. Я приду через минуту за вами...
Гребенской поднял тяжелые веки, и Камерон успокоился. Перед ним сидел умирающий человек. Он сказал:
- А фуг недоданный?
Русский разговорный язык Праус Камерон понимал хорошо. Однако этот требовал уточнения.
- Переведите, - попросил он.
- Деньжата, - ответил Хворостинин.
- А "мопс" и "тюмарю"?
- Дурь конопляная. Тюмарить - значит засыпать на ходу...
- Вернусь из туалета, и сразу расчет, - сказал Камерон.
- Должно быть две штуки зелеными.
- Хотите пощупать? Да идите же... Сейчас закуску принесут...
Дед навесил "этюдник" на плечо и потащился к туалету. Штаны армейские, с карманами на бедрах - наползали на кроссовки с грязными шнурками. Мог бы, на зиму глядя, и утеплиться получше, подумал Камерон.
Столики стояли почти впритык, но никто не обратил на старика внимания.
Через три минуты Праус Камерон отстучал дробь в дверь туалета и, едва Хворостинин открыл её, выдернул старика наружу. Прикрикнул:
- Немедленно за стол!
"Господи, - помолился он, - помоги мне теперь и в последний раз!"
Возможно, даже наверняка, он нервничал по причине собственной мнительности. Пребывание до четверти часа в зоне радиации, процарапывающей насквозь массивы денежных купюр каким-то неведомым ему, Праусу Камерону, лучом, считалось, согласно технической инструкции, абсолютно безопасным. Возможно, даже наверняка...
Господи, старый дурак не удосужился вытащить свои цирковые револьверы!
