Таксист Слим добросовестно отработал свои пять сотен долларов из фонда имени Прауса Камерона. Запись удалась. Я прослушал разговоры, которые велись на русском, сначала, что называется, насквозь, затем кусками, и в конечном итоге, мне кажется, ухватывил смысл внезапной затеи Шлайна. Он сорвался на Кавказ без подготовки - видимо, и в одиночку, - потому что выявил в своем тылу "крота", и не одного, а целую группу воротил, впутанных в общие с чеченцами трансферты. Это во-первых. И почти сразу угодил в плен, потому что его сдали из Москвы на подходе к цели, это во-вторых. Если бы Ефим преуспел в своей затее, совещание на лужайках "Эль-Кантауи" не состоялось бы. А если бы Шлайна не взял в плен Цтибор Бервида, Бэзил Шемякин сейчас не слушал бы на шоссе между Ростовом-на-Дону и Краснодаром свою шпионскую магнитофонную запись.
Оставалось также достаточно много неясностей, казавшихся нелепыми случайностями. В разговорах чеченцев проскальзывало беспокойство по поводу крупной суммы в долларах, сыгравшей роль "меченого атома". Услышал я также имя Севастьянова, который верой и правдой, как полагали гольферы, за долевое участие в марже обеспечивал банде финансовый консалтинг и западные банковские контакты, не всеми одобрявшиеся. В противовес неодобряющим, насколько я понял, ораву торопили из Москвы с операциями по уводу каждой порции прибылей, как они говорили, "через западный подкоп".
Я тихо порадовался, что не отреагировал сходу на звонок Севастьянова ко мне на квартиру. Время обнаруживать себя не приспело. Теперь это стало ясно. Как и то, что я находился наконец-то на последнем этапе идиотски-бесплатного похода за освобождение Шлайна. Эдакий тронутый крестоносец!
В записи разговоров время от времени всплывала странноватая тема, не вязавшаяся с банковскими делами, которые там решались. Чеченец с хрипловатым голосом и одышкой, возможно, тучный, настойчиво привносил в каждый проект идеологию. Она, как говорится, навязла у него на зубах. Мой бывший патрон майор Випол в своей частной сыскной конторе искоренял признаки любой идеологии, потому как справедливо, я думаю, считал, что всякая из них преуспевает через интриги, а то и кровь, но не через истину и закон. Поэтому в поведении хрипатого просматривалась трещина, в которую при необходимости Ефим Шлайн мог бы воткнуть свою фомку взломщика чужих секретов.
Мне казалось, что в этой ненормальности, воплощаемой высказываниями хрипатого, и кроется главная слабина банды, с которой придется сойтись в рукопашную, отчего не сказать и так, дабы сбросить цепи рабства с благороднейшего из благородных гонителей неправых денег и богатств Ефима Шлайна.
Хрипатый частенько встревал в разговоры. Из его замечаний выходило, что кредитно-финансовые институты в исламских странах имеют специфику в своей деятельности. Он не говорил: в операциях, именно - в деятельности... Специфика эта отлична от принципов классического банковского дела. Она вытекает, прежде всего, из отношения шариата к проценту. Хрипатый цитировал Коран: "Аллах разрешил торговлю и запретил рост".
Перечил ему, с нотками раздражения, баритон человека, то и дело сбивавшегося на финансовый сленг. Баритон считал, что Ислам не запрещает прибыль, если в её получении участвует человеческий труд. Она законна, поскольку доход пришел в результате производства или торговли, скажем, в результате перегонки бензина из нефти, фонтанирующей из воронки, взорванной скважины, или торговли заложниками, или перепродажи боеприпасов. "Угон" московских кредитов приравнивался к умыканию табунов и скота - освященному традициями занятию джигита... Банк же нужен как место накопления, и не вина правоверного, что деньги на счету приносят проценты. Любые деньги, в том числе наличные доллары и новые евро, в изоляции от мировых денег отсиженная коленка...
Когда обсуждались прибалтийские и чешские банки, хрипатый грубовато напомнил об исламских в Аравии. Несколько раз пришлось перекручивать пленку, чтобы разобраться в терминологии, согласно которой "деятельность с деньгами" должна подпадать под два шариатских предписания. Первое "мурабаха", то есть, как я понял, перепродажа. В этом случае по просьбе покупателя или импортера банк открывает аккредитив на зарубежного продавца или поставщика. Когда товар отгружен и банк об этом оповещен, товары "снова продаются" импортеру, при этом точно определяется сумма прибыли. Разумеется, эта сумма высчитана как процент от стоимости ввезенных товаров. Но именно только высчитана, а выплачена банку как разница от перепродажи.
На месте гольферов я бы отправил хрипатого с его пустопорожними выкрутасами куда подальше, чтобы не мешал делу... А они терпели. Почему?
