Гроб был закопан глубже, чем он предполагал. Но почему же он такой узкий? Видимо, тело едва умещалось в нём. Черепа в гробу не было, но скелет явно пролежал в этом положении уже несколько сотен лет. Интересно, тосковал ли кто-нибудь по этому голландцу? И какие тяготы ему пришлось перенести, пока смерть наконец не настигла его?
Карлсен оглядел крохотное кладбище. Сколько же их здесь, в этом пустынном месте, столетиями купавшемся то в лучах полуночного солнца, то во всполохах северного сияния? Всего Карлсен насчитал двадцать могил, но точно сказать было сложно. С некоторыми гробами время обошлось особенно беспощадно. Крышки других были присыпаны мелким гравием. И если на могилах и стояли когда-то кресты, то они давно уже исчезли.
Карлсен склонился над могилой, в которой обнаружили голову. Покой этого усопшего был нарушен. Вскоре и эта могила сровняется с землёй.
Сами того не замечая, полицейские теперь переговаривались в полголоса. На дне гроба виднелись остатки щепок, какие оставляет пила, а с той стороны, где была голова, лежало нечто, очень похожее на пух. Тведт подцепил пинцетом обрывок серой ткани:
– Смотри, это тут уже давно лежит. Вероятнее всего, лён. Ну что ж, во всяком случае, похоронили этого беднягу в праздничной рубахе. Кем бы он там ни был.
Медленно и упорно он доставал молчаливые свидетельства того, как китобои заботились друг о друге, даже здесь, в суровых арктических краях. Карлсен внимательно наблюдал за работой, держа наготове контейнеры для образцов. Но улов получился небогатый. Разложив по пластиковым пакетам мельчайшие частицы и зарегистрировав их как возможные биологические следы, Тведт с сомнением покачал головой.
– По-моему, тут ничего нет, – сказал он, поднимая взгляд, – и похоже, крови тут и не было. Видимо, голову положили сюда замороженной. А кровь, возможно, предварительно выпустили. Ну да ладно. Дождёмся анализов.
Туман, приползший с моря, полицейские заметили только тогда, когда им показалось, что в могиле стало вдруг темновато.
– О, чёрт, – Карлсен распрямил затёкшую спину, – туман? Откуда он вообще взялся?
Туман, ещё недавно лежавший тёмной полосой у горизонта, с удивительной скоростью дополз до берега, окутал Птичий мыс, кладбище и пятерых полицейских.
– Так быстро? – недоверчиво спросил Тведт. – Ещё несколько минут – и мы даже домика не разглядим.
Они быстро собрали оборудование и контейнеры с образцами и, осторожно ступая, вышли за заградительную ленту. Сейчас даже палатка, расположенная всего в нескольких метрах от них, почти растворилась в тумане. Внутри палатки было почти темно.
– Ну, естественно, свечки-то я и не взял, – огорчённо процедил сквозь зубы Турбьёрн, – что ещё я забыл? Гитару и бутылку вина?
Карлсен тяжело опустился на один из алюминиевых стульев.
– Сколько времени?
– Полпятого. Вертолёт заберёт нас в восемь, – ответил Тведт, – если он в эту погоду вообще сможет сюда долететь.
Усевшись на раскладной стул, губернатор налил себе остывший кофе из термоса.
– С таким туманом наверняка не скажешь. Вы же видели, как быстро он пришёл. И рассеяться он может так же быстро. Но может и повиснуть.
– Надолго? Хотя бы примерно? – Карлсену страшно не хотелось застрять тут из-за погоды.
– Не знаю. Но однажды мы пять суток не могли вылететь в Ню-Олесунн, хотя дело было срочное – у одного из местных сильно разболелся зуб, – роль знатока местности явно пришлась губернатору по вкусу. Он оживился и обошёл всех с термосом, доливая кофе.
– Самое разумное – это не волноваться и спокойно ждать. В сущности, это единственное, что мы можем сделать. Если замёрзнем, может, лучше будет обосноваться в доме?
Дознания в Ню-Олесунне наконец закончились. «Белый медведь» во второй раз отчалил от берега, и пассажиры собрались на поздний ужин в кают-компании. Им всем хотелось быстрее забыть о найденной голове, поэтому разговаривали они исключительно о достопримечательностях, которые им предстоит увидеть по пути на север. Стюард разливал вино и угощал всех десертом собственного приготовления – ванильным мороженым с ежевикой, вымоченной в таком количестве коньяка, что, казалось, она вот-вот загорится.
Атмосфера была достаточно оживлённой – настолько, что Роланд Фокс готов был признаться, что, во-первых, прекрасно поёт, а во-вторых, в загашнике у него большой репертуар английских народных песен. Он сидел за одним столиком с матерью и дочерью Хемминг и Анеттой и считал своим долгом развлекать эту троицу. Хотя места за столиками в кают-компании не были закреплены за конкретными пассажирами, так уж сложилось, что супруги Роуз сидели с Тюбрингами, а члены экипажа ели отдельно.
