«Все-то вы о бессмертии любите говорить, что это ловушка. Да мне бы хоть сто таких ловушек!» – подумал Рехи, но представил старого адмирала, наказанного за измену Двенадцатому долгой жизнью. И наверняка за измену этой безумной секте сумасшедший бог их мира наказал часть эльфов, ушедших в пустыню. Покарал невозможностью умереть, чтобы они видели воочию, как вырождаются в монстров их несчастные потомки.
«Наверное, он мне далекий прапрадед был, раз взял на воспитание», – подумалось Рехи, когда он вновь представил свою деревню. Они ведь и с Лойэ находились в каком-то далеком родстве. И со Здоровяком. Да со всеми. Так и кочевали как одна не слишком дружная семья, где каждый сам по себе. Они забыли призывы основателей, отшельников, которые спасались от проклятья подальше от Бастиона. Заветы провозглашали смирение и покаяние за грехи мира. Но через три сотни лет пустыню бороздила лишь стая охотников – венец проклятья Двенадцатого. Ураган оставил последних, самых упрямых, умеющих крепче остальных вгрызаться в жизнь. И отдавать ее ради «всех и никого» Рехи не собирался.
– Не знаешь, ради кого? – Митрий вновь уловил настроение и мысли эльфа, и в тоне его послышалась угроза: – Теперь ты знаешь, что в этом мире еще жива Лойэ. Но если мы не завершим нашу миссию, это будет недолго.
Рехи вздрогнул и выпрямился, точно проглотив двуручный меч. Вдоль позвоночника прошел холод обиды, а во рту вместе с новыми хлопьями пепла осел омерзительный вкус разочарования. Слова же застряли, потому что горло перехватывало от бессильного гнева. Нет, все-таки они с семарглом принадлежали слишком разным мирам.
Тварь крылатая! Митрий все думал об общем великом благе, и для его достижения подходили любые средства. Почему бы и нет! Накачать существ с человеческим рассудком нечеловеческой силой – неплохой план, конечно, очень неплохой. Главное – найти великое Зло и назначить себя великим Добром. И неважно, сколько миров разрушится в ходе борьбы с одним великим Злом в каком-то неизвестном мире Бенаам или в безымянном мире Двенадцатого Проклятого. Количество жертв – это мелочи в борьбе «великих». Вот так и вылез портрет прекрасного Добра с фресок.
Рехи кинулся вперед и замахнулся на неподвижно зависшего над полом Митрия. Но от бездействия со стороны противника он лишь ударил обожженным кулаком по стене. Боль не прошла от руки к голове, только приглушила немое отвращение. Рехи внезапно ощутил себя выше этого великого экспериментатора. Да настолько выше, что захотелось громко рассмеяться.
– Так вот, значит, как. Вот, значит, куда ты теперь ведешь, – выплюнул Рехи, кривясь от вымученной улыбки, оскалившей клыки: – То втирал мне, что надо отрешиться от всего и не любить никого, то теперь шантажируешь любовью. Знаешь что! Если Лойэ жива, я найду ее и уберусь из этого Бастиона.
– А дальше? – мотнул головой Митрий.
– Дальше… посмотрим.
– Смотри, – кивнул Митрий.
Рехи еще несколько раз ударил по колонне, а потом схватился за окровавленную кисть. Незаживающие руки порядком надоели, хотелось вернуть старые мозоли на широких ладонях и огрубевшую кожу, чтобы сподручнее было сжимать меч. Но теперь все вокруг требовали от него иной силы, иных навыков. Рехи ощущал себя в центре всеобщего внимания, даже Митрий говорил с ним – как с равным, шантажировал – как равного. Ведь ручных монстров так не уговаривают, значит, «орудия» всерьез опасались.
«А если у меня есть еще и выбор, на чью сторону встать? Что, если я захочу уничтожить мир вместе с Двенадцатым? Не просто же так он является мне в снах вместе с лиловым?» – впервые задумался Рехи. Он вспоминал, как Двенадцатый подбирался к нему через воспоминания жреца. Выбор. У него еще оставался выбор. Возможность выбора и чувство голода отличают живых от мертвых.
– И как же вы намерены победить Двенадцатого? – поинтересовался Рехи, задумчиво прищурившись. Он подошел к низкому столику, где привычно лежали свежие повязки и снадобье для обработки ран, и обмотал тряпицей кровоточащую руку.
– С помощью Меча, Разящего Неправого, – скучающе отозвался Митрий. Он утратил неприятную хитрецу, которая вспыхнула желтыми искрами в его глазах при словах о Лойэ.
– И что это за дрянь такая? – незаинтересованно спросил Рехи.
– Оружие, способное поразить бессмертного Стража Вселенной, когда тот превратится в Разрушителя, – торжественно изрек Митрий. – Однажды такой Меч настигнет и Сумеречного.
Рехи поежился. Несмотря на множество недостатков, Сумеречный Эльф ему нравился. Темного вестника получалось называть другом. А вот условно светлого – никогда.
– Но что-то он медлит! – иронично заметил Рехи. – С Двенадцатым ваш Меч задержался уже на триста лет. Он откуда-то летит, да? Из родного мира Стража? Далеко мир-то, нет? Ой, забыл! Как же! Да это же наш мир ему родной! Так сгинул ваш Меч, утоп в лаве, наверно.
Рехи вновь обнажил клыки, притоптывая в залихватском веселье, как на оргиях Ларта. Издевкам он научился там же, от него же, от своего несносного короля. Ларт научил его большему, чем все назидательные речи творца разрушителей миров.
