– Ты понимаешь, что не принесен в жертву только потому, что умеешь исцелять и твои фокусы нравятся народу? – прошипел Саат.
– Понимаю.
«Но я доберусь до тебя. Однажды доберусь! Вот только как?» – Рехи впадал в унылое оцепенение. Каждый визит жреца будил невероятный гнев. Иногда враг подходил настолько близко, что тренированное тело напружинивалось и требовало прыжка. Вгрызться бы в шею! Да никак. Рехи уже знал, что наткнется на обжигающую препону из черных линий. Он видел их, Саат шествовал как будто в синюшно-буром клубке из кишок всех, кого он пожрал.
– Беженцев в Бастионе вскоре станет достаточно, – неизменно ухмылялся он.
«Достаточно для чего?» – задумался Рехи. Тяжелое ожидание осуществления мрачного плана придавливало к плитам пола. После визитов верховного жреца Рехи часами сидел в оцепенении, давясь от накатывавших волн дрожи. Когда даже Митрий разводил руками, он свои и вовсе опустил. Как поверженный ящер, сложил лапы, лег трусливо вверх брюхом в надежде уцелеть. И просто ждал. Не ради себя, а ради веры в спасшихся Лойэ и Натта. Они вовремя убежали, вовремя сохранили собственный разум. Но пропащий отец не стал защитником маленького сына. Он торчал в Бастионе, бессильно пробуя взломать запечатанные черными линиями двери.
– Митрий! Ну, что же ты медлишь?
– Я думаю, Рехи, – неизменно отзывался Вестник Великого Добра. И так завершались короткие разговоры. Семаргл увиливал, не желая показать слабость. Сумеречный же отмалчивался так, словно знал путь к спасению, к разрушению культа, но опасался цены, которую пришлось бы заплатить. Рехи уже ничего не боялся, от долгих обещаний он дошел до яростного исступления.
Так прошел целый год. Год бесполезного ожидания. Год неизменного голода. Год, предвещавший конец мира.
Рехи отмечал дни зарубками на стене. И только так ориентировался в сменах красных сумерек. Ничего не менялось, и эта неизменность медленно убивала едва теплящийся рассудок. Он не верил в себя, не верил в силу линий. Он забыл о себе, о том, кем являлся. «Я уже умер? Нет? Я еще существую? Если перестану, то ничего не изменится. Ничего. Я насекомое, застывшее в смоле. Когда-то я был упрямым… Таким упрямым! Я просто шел вперед, не думая, как выгляжу, что делаю и есть ли у меня хоть какой-то шанс на победу. Я просто делал. Почему сейчас сомневаюсь?» – спрашивал он себя, пробуя нащупать черные или белые линии. Он видел их, видел отчетливо. Но уже боялся по-настоящему дотрагиваться, боялся что-то менять из-за открывшихся знаний. Неосторожное движение заставляло вспомнить о предостережениях Митрия и Эльфа: вторжение в сферу линий погубило мир.
«Но ведь я исцелил Ларта! Я и никто другой, не Саат, не Митрий. Только я и линии. Ларт! Ты должен быть живым! Ларт, почему тебя здесь нет? – спрашивал Рехи, устало царапая стены. – Только ты способен вернуть мне веру в себя».
Нанеся зарубку нового дня, он съеживался в дальнем углу. Сводил с ума хоровод теней, запечатленный в полустершихся фресках.
– Идемте, Страж! Вас ждут, – говорил Вкитор. И тогда начиналось новое мучение. Его выводили к толпе в путах черных линий, голодного и слабого. Ноги и руки тряслись, как у старика. В минуты покоя он еще пытался поддерживать форму, повторял движения из фехтования прошлых времен, которым научил Ларт. Но голод и скука подрывали силу воли.
«Это новое испытание такое. Голодом… Но я его с детства прохожу. Рехи – это голод. Голод – это Рехи. Вся моя жизнь – голод Рехи», – думал он, лежа изваянием на каменной плите с крепко сцепленными в замок пальцами. После фальшивого чествования Стража, заканчивавшегося поеданием мозгов неофитов, одиночество убаюкивало почти приятным покоем. Если бы не постоянный запах тлена и мертвечины. Рехи принюхивался к своему телу, ощупывал складки дряблой кожи, выпирающие кости. Он боялся уловить знаки разложения и найти трупные пятна. Возможно, он уже давно умер, просто забыл об этом.
– Год… Год и два месяца, – провозгласил Рехи, портя остатки фрески очередной насечкой и перечеркивая ряд. Много же их накопилось! Он аккуратно отмечал время заточения, потому что ждал окончания пытки. Его пообещали спасти, поэтому он не боролся, как умел раньше. Возможно, из-за этого размяк и обессилел. Твари! В том и кроется зло Великого Добра – оно вечно ждет чего-то, боится сделать хуже, сомневается. В итоге ради всеобщего блага приходит в самый последний момент, когда спасать уже некого.
Сумеречный исчез, он боялся превратиться в безумного монстра – это Рехи еще понимал. Митрию же оправдания не находилось. Его образ в многократном повторении запечатлели лживые фрески. Нарисованные семарглы в древние времена благословляли каждое заседание королевских министров. И каменный алтарь был длинным столом, на котором раскладывали военные карты и подписывали указы.
