Затем Ларт лично проследил за сменой караулов, обошел каждый закоулок деревни, сопровождаемый своей небольшой процессией молчаливых спутников. С Теллой говорить не хотелось, она же с безразличным лицом следовала за мужчинами, как будто так и не забыла свою рабскую природу. Снова в Рехи пробуждалась к ней лишь жалость. А вот другие жители деревни вызывали только опасения. Хотелось вернуться в относительно безопасное место, спрятаться возле трона предводителя.
Когда последний отсвет красных сумерек зацепился за край дальних гор и сгинул за ними, Ларт с остальными вернулся в шатер.
– Что ж, – довольно потянулся он, разминая уставшую спину. – Караулы все на месте. Можно перекусить и поспать.
– Ты полностью доверяешь своим людям? – поинтересовался Рехи. Ларт в это время достал большой кусок свежего мяса, протягивая глиняную плошку с нацеженной из него кровью.
– Конечно, доверяю! Караульных я лично отбирал, – самоуверенно отозвался Ларт, довольный собой и жизнью. Он уже устраивался на шкуре у трона.
Рехи не желал делиться своими опасениями, и все же после утренней стычки его терзало беспокойство. Он будто видел опасность, знал, как все будет происходить: слышал чьи-то шаги, крадущиеся в ночи, наблюдал оскаленные клыки, блестел во мраке нож предателя. Ветер, колыхавший шкуры, казался вторым заговорщиком, заставляя тревожно ежится. Но не существовало знания, будущее это, прошлое или домыслы беспокойного рассудка.
Кое-как Рехи заснул, свернувшись у трона рядом с Теллой. Видимо, тревога вернула ему видения, которые не посещали его с момента прибытия в кровавую деревню. Он снова оказался на границе реальности и прошлого, ступая в чужом обличии по камням винтовой лестницы.
По обе стороны горели чадящие факелы, и дальний уголок замка не выглядел пышным и уютным, в отличие от садов. Жрец в лиловом балахоне направлялся наверх и вскоре достиг площадки с закрытой окованной дверью. Возле нее дежурил сурового вида стражник с алебардой.
«Странно… недавно мне приснилось, будто я – пустынный эльф в разрушенном мире. Ох, дурной знак. До чего же дурной знак, Двенадцатый меня да направь!» – размышлял жрец, в нерешительности остановившись возле запертой двери.
«А мне-то как странно, что я тебе снюсь, приятель!» – поразился Рехи. Получается, они со жрецом видели сны-предсказания и рассматривали в них друг друга. Очень странно, еще более странно, чем новое мудреное слово «алебарда», которой жрец про себя обозвал топор с пикой на одетой железом деревяшке.
«И зачем я тебе снюсь? Может, если бы я тебе не снился, ты мне тоже перестал бы, а?» – подумал недовольно Рехи. Его не раздражали знания о старом мире. В конце концов, только благодаря им удавалось общаться с Лартом почти на равных. А вот нерешительный набожный юноша страшно бесил своими ужимками. Всех-то он приветствовал чинным поклоном головы и руки-то держал всегда смиренно сцепленными под длинными рукавами дурацкого одеяния.
– Все безумствует? – спросил он у стражника, который с грустью ответил:
– Мечется и заламывает руки. Боюсь, так скоро сойдут с ума его сторожа, то есть мы.
В этот момент дверь в комнату на вершине башни со скрипом отворилась, из-за нее показался старик с высушенным печальным лицом. Его черное одеяние сливалось с таким же черным кожаным мешочком, из которого пахло снадобьями. Лекарь.
– Как адмирал? – встревожено спросил жрец. Лекарь потер крючковатый нос и задумчиво ответил:
– Знаете, я видел множество случаев помешательства, но адмирал рассуждает чересчур здраво для умалишенного. Он осмысленно и четко отвечает на некоторые вопросы, он помнит свое имя, знает, где и за что находится.
– Пустите к нему, – решительно потребовал жрец, нервно моргая глазами. Рехи в тот момент находился как будто в его голове, видел и чувствовал через него. И вскоре жрец вошел в скорбную комнату.
В башне открылась безрадостная картина голых каменных стен. Из приоткрытого окна тянуло свежим морским бризом, на нем не было решеток, так как все считали, что сбежать из высокой твердыни невозможно. Не спускаться же по плющу и выступам скалы – это было бы самоубийством. И, кажется, никто не подумал, что адмирал, возможно, захотел бы свести счеты с жизнью после посетивших его видений.
Он сидел на простой деревянной кровати, опустив руки на колени, неестественно прямой и напряженный. Взгляд болезненно уставился в серую стену, но он явно что-то видел на ней, видимо, образы из своего воспаленного сознания.
– Здравствуй! – попытался заговорить жрец, неуверенно подходя к безумному адмиралу.
– Только якорь в шторм спасет, он надеждой нас ведет… – бездумно повторял адмирал отдельные слова простой портовой песенки. Он не реагировал на появление собеседника. Тогда жрец склонился к нему, отвлекая от созерцания стены. Но адмирал все еще его не видел. Жрец нахмурился и перешел сразу к делу:
– Ты говоришь, весь мир обречен?
Тогда адмирал оживился, измучено взглянув на пришедшего и, казалось, только теперь его заметил.
– Обречен, – ответил он с ледяным спокойствием и снова заладил про якорь и надежду.
