Ларт недовольно цокнул языком и отвел Рехи на противоположный край шатра.
– Не смей портить допрос! Ты воин. Ты стольких убил. Придумай! Я верю в твою фантазию.
– Обычно я ел их, – признался растерянный Рехи. Когда ему казалось, что жизнь не принесет новых мерзких сюрпризов, случалось очередное приключение. И в деревне полукровок все больше вот такого паскудного свойства.
– Если мы выбьем из него сведения – съедим свежатину вместе. Как обычно: вся кровь тебе. Я довольствуюсь подсушенным мясом. Ты делай, я буду говорить.
Рехи кивнул, тут же вспоминая, что в случае малейшего неповиновения Ларт поживится сладкой кровью эльфа. Так они вновь вернулись к пленнику.
– Ну, так что? Мы с напарником посовещались: если ты скажешь, когда армия выступает, мы тебя отпустим.
«Но это же ложь!» – подумал Рехи и тут же прикусил язык. Он явно ничего не понимал в допросах. Он мог бесконечно ненавидеть людоедов, но при этом такое наглое вероломство отзывалось тоскливым чувством в сердце.
– Пошли вы оба!
– Рехи, все-таки сделай ему больно!
Рехи лишь размахнулся и наконец-то выплеснул свою злобу на Митрия, вот только его кулак достиг вовсе не того лица. Но раз уж не оставалось выбора, то представился хоть случай выпустить пар. Только и здесь Ларт ограничивал свободу, недовольно скривившись:
– Нет, сделай ему по-настоящему больно!
Он с нажимом говорил «по-настоящему», и Рехи услышал в этом другое значение: «изощренно больно». Тогда в нем вдруг пробудилось нечто крайне темное, невероятно гадкое. Он вспоминал рассказы Ларта о том, как тот съедал заживо собственного отца. Это будило отвращение, смешанное, как ни страшно признать, с восхищением.
Рехи набрал побольше воздуха в легкие, включая свою фантазию, ту часть, в которой он никогда не признался бы себе. Он не привык слишком долго играть с добычей, никогда не получал наслаждение от загнанных в ловушку жертв, не заставлял умолять о пощаде. Он просто ел, просто охотился, все было просто… до этого допроса.
Теперь же Рехи наклонился над пленником и прокусил ему руку, слегка глотнув крови, но тут же отстранился. Ларт с интересом наблюдал за всеми действиями. Рехи же убрал зубы и подключил пальцы, засовывая их в крошечные дырочки и разрывая края раны. Потом удалось ногтем подцепить кожу и потянуть ее, срывая тонкой полосой.
– Нет! Нет! – истошно завыл лазутчик. – Не надо! Прошу! На надо! А-а-а!
Рехи только сосредоточенно сопел, отчужденно рассматривая, как его собственная рука сдирает заживо кожу с человека. Сочувствия или ужаса от происходящего не оставалось. Лишь какой-то новый уровень отвращения к самому себе. Рехи перешел еще одну черту, и теперь казалось, что он способен абсолютно на любое деяние. И, кажется, Ларту это нравилось, он кратко приказал:
– Рехи, достаточно. Ну, так что, «друг» наш, когда выступает ваша армия?
– П-пошел ты! – все еще неуклонно отзывался человек, отчего Ларт разочарованно вздохнул:
– Рехи! Давай еще! Мне нравится, как ты это делаешь. Другие бы не додумались.
И Рехи повиновался, прокусывая вторую руку человека и снова запуская пальцы под проколы, сначала теребя края раны, ввинчиваясь в плоть, отчего по телу пленника шли мучительные судороги. А когда Рехи потянул за кожу на обеих руках, то лазутчик закричал так, что заложило уши:
– Пожалуйста, нет! Нет!
– Когда выступает армия? – твердил свое Ларт.
– Пошел ты! – захлебываясь криком, не сдавался пленник.
– Рехи, спустись ниже. Руки ему, кажется, не особо нужны. Посмотрим, как заговорит сейчас.
И Рехи без лишних слов понял намек. Кусать пленника за живот показалось противным, поэтому невольный палач попросил у Ларта небольшой ножик, и вновь безмолвно провел под пупком обнаженного пленника. А потом уже почти привычным жестом подтянул край к себе, медленно потянув вниз в сторону разведенных ног пленника. От этого лазутчик лишь истошнее заорал на все лады, сотрясая шатер:
– Не надо! Хватит! Хва-а-а-а-тит! Я все скажу! Все! Только не надо!
Похоже, теперь он испытал настоящий страх, а Рехи все продолжал тянуть, отделяя новые полосы и слои, словно изучая изнутри человеческое тело, пока Ларт не остановил жестом.
– Так говори! Когда выступает армия? – обратился предводитель, сверкая глазами.
– Через две смены красных сумерек! Через две смены! – задыхаясь, пролепетал лазутчик, глотая унизительные слезы.
– Рехи, потяни еще, вдруг он нам лжет!
И Рехи послушно потянул, кажется, даже не дыша. Как палач, как орудие Ларта, не лучше меча. Кожа рвалась неровными краями, отслаивалась кровяными ошметками.
– А-а-а! Нет! Не лгу! Никогда! Не лгу! Две смены! Две!
– Похоже, и правда не лжет, – довольно присвистнул Ларт, подбочениваясь. – Ну, а теперь, мой палач, мы отлично пообедаем.
