– Немедленно! – говорю я и жду. Вскоре я слышу, что они укладываются, и, тихо ступая, иду в конец коридора к той запертой двери, что ведет в кабинет Патрика.
У меня уже наготове ложь, которую я непременно выложу Патрику, если он вдруг проснется и обнаружит, что я сижу за его письменным столом и роюсь в стопках бумаг и конвертов. В конце концов, моя мать сейчас в больнице за тысячи миль отсюда, и, возможно, речевой центр ее головного мозга необратимо поврежден. Вот я и скажу, что мне понадобилось в столь поздний час связаться с отцом, который, конечно же, спать сегодня не будет, и хорошенько все выяснить.
Но пока что в кабинете я одна, и мои липкие пальцы роются в аккуратно сложенных Патриком документах, похожих на отряды солдат, в строгом порядке выстроившихся на поверхности письменного стола, как на плацу. Все выглядит точно так же, как и прошлым вечером, и завтра должно выглядеть тоже точно так же, поскольку сегодня Патрик в кабинет вообще не заходил. Вчерашняя жуткая пытка электротоком, которую Оливия сама к себе применила, настолько на него подействовала, что он, видимо, оказался не в силах заниматься такой банальной работой, как просмотр почты и документов.
Да, на столе у Патрика все в точности, как и было вчера, за исключением того, что конверт с наклейкой СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО куда-то исчез.
К одиннадцати часам я успеваю обшарить каждый ящик и каждый шкаф, заглянуть под оба якобы персидских ковра, прощупать каждый дюйм плинтуса в надежде, что какой-нибудь его кусок окажется не пришитым. Наконец я сдаюсь и ложусь навзничь прямо на твердый пол. Голова у меня все еще гудит после моего «удачного» падения в спальне.
Я чувствую себя ужасно усталой. Усталой до изнеможения. И с удовольствием осталась бы лежать так, на спине, вытянув ноги и прикрыв глаза, хоть до самого утра.
Это, конечно, было бы хорошо, но в результате на меня обрушилась бы чертова пропасть всяких неприятностей, и тогда уж не помогла бы даже лживая отговорка насчет того, что я пыталась связаться с отцом по фэйстайму.
Я рывком сажусь, заставляю ноги напрячься и поднять мое тело, а затем снова подхожу к письменному столу Патрика, в последний раз перебирая пачки отчетов и памятных записок и стараясь сдвигать бумаги только ладонями и ничего не переворачивать. Если утром он что-нибудь заметит, я скажу ему, что он пытался работать, хотя был уже совершенно пьян.
Когда я поворачиваю в замке ключ от двери в кабинет, остальные ключи в связке негромко позвякивают, и я судорожно зажимаю их в ладони, чтоб затихли. Потом, взглянув на связку, я пытаюсь вспомнить, что еще могут отпереть эти ключи. Всего там три ключа: один от кабинета и два поменьше. Я предполагаю, что один из них от того сундука на чердаке, где хранятся почти все мои книги. А глядя на самый маленький ключик с круглой головкой, я вспоминаю Джеки.
Мы с ней тогда завели даже специальную вешалку для ключей – это была такая совершенно китчевая штуковина, которую Джеки отыскала где-то на уличной распродаже, – и пристроили ее на стену рядом с входной дверью. Джеки заново ее разрисовала в стиле «индейская этника», украсила отпечатками звериных лап и, закрасив текст, гласивший: «ВСЕ, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО, ЭТО ЛЮБОВЬ… И СОБАКА», написала сверху наши имена и слова «дверь» и «почтовый ящик». Но я вечно путала, куда следует вешать ключ от почтового ящика, и в итоге Джеки заявила, что отныне «эта сволочь» будет висеть на отдельном крючке. Я хорошо помню тот маленький ключик с круглой головкой…
Убедившись в очередной раз, что кабинет Патрика заперт, а Стивен так и не выходил из своей комнаты, чтобы, как обычно, перекусить на ночь глядя миской хлопьев с молоком или сникерсом, я выскальзываю на крыльцо. Холодный ночной воздух щиплет кожу, напоминая, что я только что была буквально мокрая от пота.
Соседний дом Кингов погружен во тьму; даже фонарь на крыльце не горит. Ну да, ведь Эван уехал на машине «Скорой помощи» вместе с Оливией ранним вечером, когда солнце было еще высоко. Возможно, он и сейчас еще из больницы не вернулся. Я ощупываю внешнюю сторону дверной рамы, пытаясь найти выключатель, но так и не нахожу. Приходится ждать, пока глаза привыкнут к ночной темноте. Надо мной и над крышей Кингов висит серебряный месяц, похожий на крюк.
От волнения ладони у меня снова вспотели, и я тщательно вытираю их о юбку. Затем выбираю самый маленький ключик в связке и дрожащей рукой вставляю его в замок почтового ящика – туда только сегодня утром заглядывал Дэл Рей, и там, насколько я могла заметить, лежал очередной одинокий конверт. Ключ легко поворачивается в замке, и я от ужаса затаиваю дыхание.
