И все же при свете тонкого месяца, напоминающего отстриженный кусочек ногтя, но почему-то кажущегося мне странно опасным, словно он может незаметно опуститься с небес и, подхватив соседний дом, унести его куда-то в ночные облака, я вижу в почтовом ящике очертания какого-то плотного конверта.
Прошло всего две минуты, но я больше уже не Джин.
Я – воровка.
Из дома-то они меня совершенно точно увезут. И я никогда больше не увижу своих детей. Не увижу ни Патрика, ни Лоренцо.
Я пытаюсь представить себе жизнь где-то в одном из тех мест, что сидельцы обычно называют «дном» или «преисподней»; там образы близких людей и воспоминания о моей прежней жизни с каждым днем станут все больше мутнеть, выцветать, подобно старым фотографиям, на которых со временем не остается почти ничего, кроме едва различимых очертаний. А может, мне ничего этого познать и не придется. Может, последним, что я в своей жизни увижу, будет внутренняя сторона капюшона, который натянут мне на голову, закрыв лицо, и шею мою обовьет петля, или же мою обритую наголо голову плотно обхватит смазанная гелем шапочка, в которой сажают на электрический стул, или же я успею увидеть шприц с ядом и иглу, готовую вонзиться мне в вену.
Нет, это, конечно же, будет не шприц с ядом. Для предательницы такая казнь была бы слишком гуманной.
Я слышу, как настенные часы бьют двенадцать, словно отсчитывая удары моего сердца. Считать их нужды нет; каждый удар отдается у меня в ушах звоном литавр.
Но раз уж я зашла так далеко, то почему бы мне не зайти и чуточку дальше?
Забрав содержимое почтового ящика – это, собственно, один-единственный конверт, – я снова поворачиваю ключ в замке и возвращаюсь в дом. Несмотря на то что в доме тепло, даже душновато, по спине и рукам у меня пробегает дрожь, и я вся покрываюсь гусиной кожей.
У нас, конечно, пока еще не настолько плохо, как в мире Уинстона Смита[38], который был вынужден заползать в самый глухой угол своей однокомнатной квартирки, чтобы хоть на мгновение избежать всевидящего ока Большого Брата, следящего за ним с экрана на стене, но камеры слежения и у нас понатыканы повсюду. Вон одна над передней дверью, одна – над задней, а еще одна – над гаражом, нацеленная на подъездную дорожку. Год назад я смотрела, как их устанавливали – это было в тот самый день, когда нам с Соней надели на запястья счетчики слов. Ясное дело, постоянно наблюдать за всеми окрестными домами абсолютно невозможно – для подобного наблюдения просто не имеется достаточных человеческих ресурсов; но я тем не менее веду себя осторожно, стараюсь держаться к камере спиной и незаметно прижимаю к телу украденный конверт, проскальзывая в приоткрытую дверь. Затем, минуя гостиную и столовую, я прямиком направляюсь в наш «вспомогательный» туалет, находящийся рядом с кухней. Это, кажется, достаточно личное пространство, чтобы там не было установлено наблюдение.
В туалете я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к стене и осторожно разгибаю лапки металлической клипсы.
Внутри точно такое же уведомление, какое я читала прошлым вечером. Далее три отдельных набора документов, прикрепленных скрепками к цветной страничке-обложке – белой, золотистой и красной. Сперва я заглядываю под белую обложку и вижу заголовок, определяющий основные цели работы нашей команды:
Развитие, тестирование и массовое производство сыворотки «анти-Вернике».
Далее следуют диаграммы Гатта[39] – рабочий инструмент руководителя любого проекта, – оговоренные сроки для промежуточных отчетов и клинических испытаний, а также curriculum vitae членов команды. Здесь я ничего нового не нахожу, но замечаю, что CV Моргана занимает всего одну страницу, тогда как наши – страниц по шесть. Я снова аккуратно все складываю, выравниваю края страниц, скрепляю их скрепкой и кладу «белый» файл рядом с собой на плиточный пол туалета.
В «золотом» пакете почти то же самое, что и в «белом». И цели этой команды, обозначенные под желтым листом обложки, точно такие же:
