А еще я думаю о том, как повел бы себя Патрик, если бы на месте Джулии Кинг оказалась я, если бы это меня преподобный Карл вытащил среди ночи из дома, а потом выставил перед телевизионными камерами, чтобы сразу после этого отправить куда-нибудь далеко-далеко, в новую жизнь, полную абсолютной немоты и рабского труда. Последовал бы тогда за мной Патрик?
Лоренцо точно последовал бы. А вот Патрик вряд ли.
– Как ты думаешь, куда он мог отправиться? – говорю я, включая душ. – Я Стивена имею в виду. – Джулию могли увезти куда угодно – вверх по побережью, в центр страны, на ее противоположный край, в апельсиновые рощи Калифорнии. – Ведь отыскать ее – это все равно что найти черную кошку в угольном подвале.
Патрик качает головой.
– Я так не думаю. Позволь, я кое-что тебе покажу. – Он выходит из ванной, подходит к своему ночному столику и вдруг удивленно вопрошает: – Что тут происходило, черт побери?
Ложь заранее мной заготовлена, и ее гораздо легче произнести, когда можно не смотреть Патрику в глаза.
– А, эта дурацкая ручка еще вчера вечером отвалилась. Ты разве не помнишь?
Возникает пауза: он обдумывает мои слова. Потом я слышу звяканье ключей и озадаченное «Хм?..» и снова поспешно включаю душ.
– Если хочешь, я приготовлю тебе чай, – кричит Патрик. – Когда соберешься, зайди ко мне в кабинет. Мне кажется, я знаю, куда направился Стивен.
Я впервые в жизни принимаю душ с такой скоростью, быстро причесываю немытые волосы и надеваю самые свободные свои джинсы и льняную рубашку, которую не нужно заправлять внутрь. Хрен с ним, с официальным дресскодом; мне жарко, я тороплюсь, я, в конце концов, беременна! И я бегу по коридору в кабинет Патрика.
Экран заполняет физиономия преподобного Карла; его руки воздеты к небесам, точно в молитве. Это его излюбленная поза во время выступлений с проповедями. Новостной оператор, давно уже насобачившийся его снимать, отъезжает с камерой назад, открывая взору остальную сцену. Джулия Кинг неузнаваема.
Они ее побрили! Нет, я, конечно, ожидала чего-то в этом роде. Я не ожидала только, что они это сделают так хреново; она похожа на овцу, побывавшую в руках какого-то стригаля-любителя, который не только почти слеп, но и страдает параличным дрожанием рук. На голове у Джулии кочками торчат жалкие клочки рыжеватых волос.
– Они что, тупой бритвой ей голову брили? – Я не могу оторвать глаз от экрана ноутбука. А Стивен все это видел еще вчера, его заставили смотреть, заставили вместе с одноклассниками осыпать Джулию грязными прозвищами…
Преподобный Карл призывает аудиторию помолиться с ним вместе и склоняет голову.
– Господи, прости нашу заблудшую дочь и наставь ее на путь истинный, когда она присоединится к своим сестрам в Черных холмах Южной Дакоты. Аминь. – Его слова сопровождает целый хор выкриков и шипения. Несколько человек эхом откликаются: «Аминь», но в основном это не совместная молитва, а демонстрация ненависти. Преподобный Карл, как бы придавливая воздух ладонями поднятых рук, призывает аудиторию к молчанию, но когда он поднимает голову, на лице у него я замечаю слабую, но весьма довольную улыбку.
Теперь камера наезжает, и на экране появляется очень крупно лицо Джулии в потеках слез. Губы у нее дрожат, глаза мечутся из стороны в сторону в поисках хотя бы крошки сочувствия, но сочувствия от этих крикунов она не дождется. Зато ее плеча покровительственным жестом касается рука преподобного Карла. Она резко отстраняется от него, но он лишь крепче сжимает ее плечо, буквально впиваясь пальцами в ключицу, прикрытую серой тканью балахона с высоким воротником-стойкой и длинными рукавами. Бедная девочка, должно быть, умирает от жары в этой одежке.
Я далеко не впервые думаю о том, как мне ненавистен преподобный Карл Корбин. Но мне впервые действительно хочется его убить.
Если бы я провела свои последние несколько минут дома, глядя из окна гостиной на подъездную дорожку, а не была занята распутыванием свалявшихся в узлы собственных волос, я, возможно, и заметила бы некий черный SUV, стоявший на противоположной стороне улицы с включенным двигателем и извергавший изрядные клубы выхлопных газов.
Но я в окно не смотрела. А когда я выхожу из задней двери, сажусь в машину и завожу ее, становится слишком поздно. Почтальон Дэл со своей сумкой на плече уже успел подняться на крыльцо и держит в руках ключ от нашего почтового ящика. Дэл машет мне, и я машу ему в ответ, повернувшись к заднему окну «Хонды».
Осознание происходящего обрушивается на меня неожиданно с силой мощной приливной волны: ключи, конверт, Дэл, заглядывавший вчера в глубь нашего почтового ящика и заметивший там некий одинокий конверт, Шэрон, предупреждавшая меня насчет существования некой подпольной организации, где Дэл является связным… и, наконец, слова Патрика после того, как он вчера вечером рассказал мне, что сделала с собой Оливия Кинг, когда, спрятавшись в спальне с диктофоном, включила его на бесконечное громкое повторение собственных слов…
«Мы делаем все, что в наших силах». Вот что сказал тогда Патрик.
