Она кричала пронзительно, и в голосе ее было такое же безумие, как и в ударах Серого. «Я же сказала, не здесь! – вопила валькирия. – Забирай его отсюда! Весь подвал изгадил, сука!» Похоже, «сука» – ее любимое словечко.
Серый обернулся, не соображая, чего от него хотят. «Вон!» – рявкнула Ирина, прицеливаясь.
– Да пошла ты! – отреагировал Серый в досаде.
И в ту же секунду раздался выстрел. Серый дернулся, изумленно уставившись на валькирию. Потрогал голову и заорал, даже повторять его слов не хочется. Он выбрал самые сильные из своего немалого словаря, шагнул к ней, и она снова выстрелила.
– Охренела? – На сей раз Серый, похоже, испугался, застыл на месте. – Убери ствол!
– Ты слышал, что я сказала? – Она все еще целилась, держа на мушке его голову. – Иди, там тебя к телефону. Наверху.
– Кто? – спросил обалдевший Серый.
– Начальство, – процедила она сквозь зубы. – Давай!
Серый стоял, не решаясь подойти к ней. Она ухмыльнулась, отойдя в сторону и дернув пистолетом на дверь.
– Пошел!
Оглядываясь, он пошел к выходу из подвала. Оставшись одна, Ирина подошла к Шибаеву, наклонилась, рассматривая залитое кровью лицо, пробормотала что-то вроде «урод». Стараясь не испачкаться, дотронулась пальцами до шеи, потом приподняла веко. Постояла немного, повернулась и ушла.
Шибаев остался один.
…Он не знал, сколько прошло времени. Может, час, может, день. Ни Серый, ни Ирина больше не появились. Боль замерла, слабость разлилась в теле. Он прислонился к стене, закрыл глаза… и увидел Ингу. Она стояла у двери, глядя на него громадными синими глазами – морями ясности на голубовато-бледном лице.
– Ши-Бон, – сказала Инга, – не умирай!
Он протянул к ней руки. Потом поднялся и пошел навстречу. Цепь, удлиняясь, тянулась за ним.
– Инга, – прошептал он. – Инга… ты вернулась? – Руки его обняли пустоту. Инги не было. Он сидел на полу.
…Инга вдруг проснулась, прислушалась. Часы показывали два ночи. Лес монотонно шумел за окнами спальни, и было темно так, как никогда не бывает в городе. Дом жил своей жизнью, неизвестной и невидимой человеку. Что-то в нем поскрипывало, кто-то ходил по чердаку, ветер иногда принимался едва слышно подвывать в каминной трубе.
Она лежала, свернувшись в клубок, затаив дыхание. Она никогда не боялась оставаться одна, но сейчас ей стало страшно. Иван вернется только завтра. Протянув руку, Инга нащупала на тумбочке телефон, поднесла к глазам. Набрала шибаевский номер. Снова длинные гудки, как весь день и всю прошлую ночь. Каждый сигнал сверлом ввинчивался в мозг, рождая чувство безнадежности и страх. С Сашей что-то случилось, думала Инга. Он исчез, и теперь ей никогда ни о чем не узнать. Его уже нет. И не помочь… бежать некуда… Он приехал по каким-то своим делам, он не собирался звонить ей, их встреча в музее была случайной. Его величество случай снова столкнул их, как и летом, и теперь внимательно наблюдает за их метаниями, смеется над их ничтожеством.
Она постоянно вспоминала их три последних дня… Ши-Бон строил планы, а у нее сжималось сердце от чувства вины. И письмо! Ей до сих пор стыдно за письмо, которое она тайком бросила в его почтовый ящик. Оскорбительное в своей многословности, сентиментальное, со всякими: «Мы красиво встретились и красиво расстались…» или, как там она писала… «постарайся меня понять», «его величество случай»… А нужно было всего-навсего несколько слов: «Прости, я тебя не стою, мне стыдно. Прощай». Было бы честнее…
Она вспоминала, как они купались в озере. Магистерское, кажется… Маленькое, вытянутое подковой, заросшее желтыми кувшинками. Ветер задирал их круглые упругие листья – опадая, они звонко шлепали по воде. Рябь на поверхности озера, отраженные голубое небо и легкие белые облачка. Шелест аира, крошечный песчаный пляжик, темная вода, настоянная на травах и кореньях.
Инга вскочила с кровати, босая бросилась вниз по лестнице в кабинет, открыла ключиком ящик стола и вытащила конверт с фотографиями. Разложила на столе – яркие блестящие плотные прямоугольники. Саша, снова Саша, Саша и Павлик у клетки с обезьянами, за столиком в кафе, в вазочках разноцветные шарики мороженого. Они вдвоем на щелястом крыльце покосившейся «хижины дяди Алика Дрючина», смотрят в объектив, ожидают, что вылетит птичка. Саша пристроил камеру на перилах крыльца, а она свалилась, и он сказал: все! А Инга ответила, нет, давай еще раз!
Озеро дышит… Саша лежит, разбросав руки, на песке. Обгоревший, красный, как рак…
Она перебирала фотографии, стоя босиком на холодном полу… Ей казалось, что пока она держит в руках эти снимки, с Сашей ничего не случится. Они там такие беззаботные, смеющиеся… Не так. Саша – беззаботный, смеющийся, счастливый, он еще не знает, а она только притворяется, прикидывая, как ускользнуть, она знает, что им осталось всего три дня. Он рассказывает ей, как они придут сюда зимой на лыжах, а она мысленно сочиняет письмо. Она знает, что ничего не будет…
