Инга расплакалась. И снова набрала номер шибаевского телефона, который знала на память. И снова длинные гудки, снова никого. Вдруг звонки прекратились. Инге показалось, что там кто-то дышит. «Ши-Бон, – взмолилась она, – Ши-Бон, где ты?» Человек молча дышал, потом что-то легонько щелкнуло, и сразу же раздались оглушительно громкие короткие гудки. Инга вздрогнула.
– Господи! – взмолилась она, прижимая сжатые кулаки к груди и запрокидывая голову к потолку. – Помоги ему, помоги ему! Я отказываюсь от него, только помоги! Я еще раз предаю его. Только бы он был жив, Господи! Я никогда его больше не увижу, только помоги ему!
Когда Шибаев очнулся, ему показалось, что в подвале кто-то есть. Этот человек помещался на пластиковом стуле большим веретенообразным темным силуэтом. Шибаев напряг зрение. Веретенообразный силуэт медленно превратился в мужика, сидевшего, закинув ногу на ногу. Шальные глаза, пшеничные усы, черная кожаная куртка, кавалерийские сапоги со шпорами. На колене – пыльная фуражка с тусклой красной звездой. Сабля уперлась концом в землю. Скалит крепкие зубы, лыбится. Смотрит с прищуром на его. Петр Шибаев! Такой же, как на старой выгоревшей фотографии. «Прадед!» – изумленно понял Саша. Прадед, сгинувший бесследно в Гражданскую, затерявшийся на бурных ее перекрестках. То ли расстрелян, то ли умер от ран, то ли от тифа в прифронтовом госпитале. Бесшабашный драчун, бабник и выпивоха… Он и дружок его закадычный, Степан Шило… помнит Шибаев эту фотку из семейного альбома, уже и не разобрать на ней ничего. Вся память о человеке: чуб мелким бесом и зубы скалит.
«Похож на тебя, Сашка, – говорила древняя прабабушка Маня ему, пацану. – Хороший был…» Хороший – в смысле красивый, ловкий, а не в каком другом. В другом смысле был Петр Шибаев лютым до бабского полу, не дурак выпить и подраться. И война была ему интереснее любого мирного труда.
– Два раза приходил, – вспоминала прабабка, вглядывалась куда-то в даль времен старыми выгоревшими глазами, – говорил, жди, мать, вот добьем контру, вернусь домой строить новую жизнь. Ночевал, а наутро на коня – и только его и видели. Два раза. Последний раз в июле двадцатого… И ни письма, ни весточки с тех пор, сгинул, как и не было. Только Иван остался, весь в отца.
Шибаев смотрел на прадеда. Тот, скаля зубы, смотрел на него…
– Что, Сашка, плохо? – спрашивал Петр, качая головой. – То-то, брат, вижу, что плохо. А ты не сдавайся! Знаешь, как мы в Гражданскую против кровопийц трудового народа и крестьянства! К стенке их, сплуататоров! Нет, врешь, брат, Петра Шибаева голыми руками не возьмешь! Вытри сопли, Сашка, не позорь прадеда, или ты не мужик? Временно их взяла, отойди на заранее подготовленные позиции, собери штаб, и думайте сообча, как эту белогвардейскую сволочь… – Петр вытянул вперед руку, сжал в кулак и потряс перед носом правнука. – Головой думай, Сашка. Головой! Наше дело правое! Мы победим, так и знай! И пожар мировой революции раздуем. Мы еще таких делов наделаем! Ты, главное, Сашка, не дрейфь, таких делов, чертям тошно станет! Держись, Сашка! Шибаевы не сдаются. Да здравствует рабоче-крестьянская революция во всем мире! Ур-р-а!
Шибаев смотрел на Петра, который то приближался, подъезжая на своем пластиковом стуле, то удалялся. Отъехав в очередной раз почти до самой двери, Петр вжался в стену и просочился в коридор, исчезая из вида. Последним исчез кончик сабли. Один пластиковый стул остался. Прадед топал по коридору в своих кованых сапогах, бряцал саблей. Потом замолчал надолго. Потом снова раздались его шаги, совсем тихие и какие-то неуверенные, словно он забыл дорогу и продвигался на ощупь. Или крался на цыпочках. Шаги остановились под дверью. Наступила тишина. Прадед затаился, прислушиваясь. Потом дверь стала медленно отворяться…
…Дверь медленно отворилась, чуть скрипнув. Шибаев смотрел в черный проем, где бесконечно долго никто не появлялся. Потом из темноты выплыла голова. Причем голова не Петра Шибаева, как Александр ожидал, а чужая, правда, смутно знакомая. Но не персона Ирина, не Серый. Это была просто голова, парящая в пространстве. Голова без туловища – смешно. Шибаев рассмеялся. То есть, ему казалось, что он рассмеялся. Он сидел, прислонясь к стене, смотрел на плавающую башку и смеялся. А стороннему наблюдателю казалось, что он без сознания или даже мертв, и только цепь наручников, пропущенная за трубой, удерживает его от падения.
Голова вплыла в подвал. Оказывается, туловище тоже было. Но как бы отдельно от нее: они вместе переместились ближе к Шибаеву. Чья-то рука опустилась на его плечо и чей-то голос позвал:
– Сашок, ты живой?
Шибаев всмотрелся в темноту.
– Саша! Саша! – звала голова, выхватывая его из небытия, и трясла за плечо.
– Грег? – слабо удивился Шибаев. – Грег…
– Живой! – обрадовался Грег. – Ну, Сашок, и напугал же ты меня! До сих пор поджилки трясутся. Думал, все, кранты…
– А где Петр? – спросил Шибаев.
