– Нет! А бутылку недопитую забрал. Там на донышке оставалось. Тут же пойла на каждом углу, чуть не задаром, это ж надо, жлобяра! Осчастливит какую-нибудь дуру. Нет, мой Петька против них божий одуванчик. Я его обрабатываю насчет развода… У него дядька тоже в ресторанном бизнесе, зовет его управляющим в Нью-Йорк. Так этот придурок не хочет! Ну, ничего, я его доломаю. Даром я на него три года жизни угрохала? Мне эта Флорида уже поперек горла! Управляй себе, и голова не болит насчет налогов. В Нью-Йорке! – Она помолчала и спросила чуть погодя: – Скучаешь?
– Скучаю, – вздохнула Лиля. – Саша… он совсем не такой, как другие.
– Конечно, не такой. А что хорошего? Переколошматил тебе жизнь, теперь уедет. А у тебя только воспоминания.
– Хоть воспоминания… Понимаешь, в нем мужик чувствуется. Сильный, знает, чего хочет.
– От таких всегда головная боль. Забыла фингал под глазом? Как я понимаю, тебе назад теперь ходу нет. Ну и хорошо, будешь у Эдика работать, он неплохой мужик. И мне веселее. Пока три раза в неделю, а если пойдет, то и каждый день. Тут всегда праздник, люди на отдыхе.
– Спасибо тебе, – сказала Лиля.
– Эдик – гей, его бабы не интересуют, – объяснила Мила. – Считай, повезло. Такой хозяин – большое преимущество в нашей профессии.
– Спасибо, – повторила Лиля, вздыхая.
– На здоровье. Я рада, что ты приехала. Я тут уже… сама знаешь.
– А домой не хочешь?
– Что я, дура? – вскрикнула Мила. – Да я иногда ночью просыпаюсь, думаю, Боже, какое счастье, что я в Америке! Как вспомню, что там было, эти убийства… Соседа убили в подъезде, кому-то задолжал. А один повесился – на счетчик поставили, боялся за семью. Беспредел! А как родное государство нас кинуло! У меня были там какие-то копейки, собирала на квартиру – и то не постеснялись, грабанули! Нет, туда я не вернусь! У нас людей ненавидят.
– А здесь?
– Здесь нормально. Петькина мать – моя лучшая подружка. Кэтрин. Живет рядом, иногда навещает. Редко, не нависает. Очень занята. Радуется жизни, тут у них свой клуб, старички собираются, то в Нью-Йорк, то в Лас-Вегас, то на дискотеки. Не то, что наши, беззащитные и затюканные. Я сначала ожидала подвоха: ну, сейчас, думаю, начнет – то пыль увидела, то чашка немытая, то у Петьки вид голодный. Мне первая свекровь спуску не давала, мы тогда вместе жили. Общественный идиотизм на семейном уровне. Ничуть не бывало. За неделю до визита звонит. Говорит, приеду в следующее воскресенье на чай. В пять. Можно? Я с бойфрендом. Приезжают. Она в коротком платьюшке с блестками, спина открыта. Никаких комплексов. Бойфренд в шортах, сам лет восьмидесяти. Здоровый, загорелый, клацает фарфоровой челюстью, хоть сейчас на выставку. Тоже без комплексов. Сидят ровно час, треп ни о чем: как там бизнес, соседи, друзья, прекрасно выглядишь, Мила, каким кремом пользуешься?
И, главное, не лезет в наши дела, не зудит, не требует отчета, не шарит по шкафам, не ревнует к сыночку. Бойфренд всякие шуточки дурацкие рассказывает, прикалывается, хватает ее за коленки – оба хохочут, а мне плакать хочется – почему мы не такие? Почему эти построили себе жизнь, какая им нравится? Почему у нас вечно свой путь? До каких пор?
И всегда какой-нибудь пустячок подарит, копеечный – то цепочку серебряную, то шарфик, то крем от загара, а после приема непременно открытку пришлет – мол, спасибо за доставленное удовольствие. Называется «thank you note» – благодарственная записка по-нашему. И ты хочешь, чтобы я вернулась? – Она выразительно смотрит на Лилю.
– А я подыхаю, хочу домой, – отвечает печально Лиля.
– Знаешь, я тоже, – вздыхает Мила и машет рукой. – Это не моя страна. И никогда не станет моей. Мы другие, черт бы нас подрал! Давай, Лиль, за родину, которую не выбирают!
Она разливает вино, они чокаются. Лиля почти не пьет, Мила выпивает залпом.
– Все равно, наш народ добрее, отзывчивее, – говорит Лиля.
– Точно! – подхватывает Мила. – Со своей слюнявой любовью к убогим и несчастным, на словах. Да я в этой проклятой Америке за все мои одиннадцать лет котенка беспризорного не видела, а у нас дети на улице, на все готовы за кусок хлеба. Суки они, эти америкосы! И никогда я не пойму, почему они усыновляют больных детей. Калек, со СПИДом. Почему? Нормальные люди от них как от чумы шарахаются, а отмороженные америкосы берут, возятся с ними, ставят на ноги…
– И убивают, я читала в газете!
