На ноги Сергей поднялся через две недели, может быть, раньше. Он не считал дней, часто проваливаясь в глубокий жаркий сон и видя там прямые линии, оставленные в воздухе трассирующими пулями. Когда он смог ходить, ему принесли его фотоаппарат.
– Возьми, – сказал глубокий бархатистый голос, – это твоё.
Началась жизнь среди бородатых людей, столь отличных от горцев времён Лермонтова и вместе с тем столь похожих на них. За стеной дома тянулся длинный забор, сложенный из камней. Лежали сваленные в кучу черепа баранов. Зелёный склон убегал резко вниз и таял в плывших внизу облаках. Сразу сзади поднималась каменная гряда, уходящая наверх к словно зависшим в небе призрачным снежным шапкам. Вдали бродили козы. Вблизи сидели, косо поглядывая на Сергея, мрачные люди с оружием на коленях. Их было не больше тридцати человек. В дверях второй хижины виднелась женщина, вся закутанная в чёрное. На коротком стволе сваленного молнией дерева устроились старики, деловито обсуждая что-то едва слышными голосами, иногда кто-то из них вскрикивал, взмахивал руками, начинал почти кричать и яростно жестикулировать. Сергей обратил внимание на человека чуть поодаль.
– Ты говоришь по-русски? – неуверенно присел рядом с ним Сергей. – Кажется, это ты разговаривал со мной?
Тот молча кивнул в ответ, не поворачивая лица. Его взор был устремлён в синеватую даль.
– Ты кто? – спросил Сергей, пытаясь завязать разговор.
– Сурен. Так назвала меня мать. Она была армянкой, её привезли в эти края маленькой девочкой.
– Ты с таким вниманием глядишь вперёд, Сурен. Ты что-то выискиваешь?
– Нет. Я просто смотрю. Мне нравится смотреть. Мне нравится это место. Я родился здесь и вырос здесь, в Ченгреме. Но родина для меня – весь Кавказ, в моём сердце хватает места всем скалам и ущельям, всем деревням и отдельно стоящим домишкам, всем здешним людям. Даже пришедшие сюда русские солдаты вмещаются в моё сердце, потому что без них, без войны против них я не был бы настоящим горцем, настоящим воином.
– Тебе нравится воевать? Разве можно любить войну, кровь?
– Мужчина должен быть воином, а воин не умеет жить без сражений. Сейчас без войны нельзя, потому что люди думают лишь о том, как что-нибудь урвать… Нет, сейчас без войны не получится, сколько ни старайся. Без войны можно будет жить, когда люди начнут мыслить по-другому, но не сейчас… А раз без войны нельзя, то я должен быть воином. – Сурен говорил медленно, с расстановкой, как бы подбирая нужные слова, и произносил их с густым кавказским акцентом. – Что же касается крови, то я воюю не ради неё, да и другие тоже. Кровь можно пустить и втихомолку, не вступая в бой, просто подкравшись к человеку сзади и перерезав горло, как беззащитному телёнку. Я этого не люблю. Убить врага – дело нехитрое. Поверь мне на слово. Мне важнее одолеть его, не убивая, но сломив его силу. Моя победа таится в самом противнике, а моё поражение – только во мне. Я – воин. Я живу битвой. Я не насилую женщин, не пытаю пленников, не нанизываю отрубленные пальцы врагов на шнурок и не делаю из них ожерелья.
– Не хочешь ли ты сказать, что все тут похожи на тебя, – осторожно спросил Сергей, – и что все тут придерживаются таких суждений? Я видел и наших и ваших, которые стреляли в затылок раненым.
– Все люди похожи друг на друга. Честные похожи на честных, мерзавцы похожи на мерзавцев. – Сурен сидел неподвижно, глядя далеко вперёд, где опускавшееся солнце окунало искрившиеся снеговые шапки в красную дымку. – Мой брат, например, отрезал уши у всех, кого он убил. У него были две большие связки ушей. Сначала я пытался переубедить его, отговорить, но позже плюнул, понял, что не могу ничего поделать. Им двигает чувство ненависти. Без этого чувства он не стал бы драться. У него нет другой причины, чтобы воевать – только слепая ненависть. Ненависть привить человеку очень легко… Вокруг меня почти всеми движет ненависть… Некоторые хватаются за оружие из чувства мести. Кое-кто из молодых парней хочет убивать, думая, что через это можно стать мужчиной. Они ничего не понимают, всё спуталось в их головах. Жестокость они принимают за твёрдость, упрямство – за упорство, ненависть к пришельцу – за верность своей земле… Такие воюют ради убийств и наживы, а прикрываются религией, верой. В них нет места воинскому духу… И потому они не получают удовлетворения. Каждый бой наполняет их новой и новой ненавистью…
– А ты, Сурен? – Сергей изучающе разглядывал крупные черты лица своего собеседника. – Ты тоже ненавидишь нас?
– Нет. Вы пришли с оружием, но пришли не сами. Вас послали. Федеральная армия – это не армия воинов. Среди вас мало таких, кто стреляет в нас по убеждению. Ваши солдаты – люди подневольные. Разве я могу ненавидеть таких врагов? Разве я могу называть таких солдат врагами?
– Тогда я не понимаю, зачем ты воюешь?
– Я воин, – повторил Сурен. – Мне нравится такая жизнь.
– Но мы давно живём не в средневековье, Сурен. Сейчас надо решать споры без кровопускания, сейчас не время вести войну.
– Но она идёт.