Слышно было как за окном злой студёный постоянно изменчивый в своих порывах хлёсткий ветер, как бешеный пёс, метался по двору, «хлестав», по стеклу окон, своим «хвостом», скребя «когтями» по оконному карнизу, закручиваясь в снежном вихре; вынюхивая своей костлявой околевшей мордой слабое, больное, чахлое, но ещё живое. Заглядывая смертельным взглядом во все щели и подворотни: выискивал окоченевшую и обессиленную тварь и, найдя: своей лютой хваткой вгрызался в неё, окутывал, оплетая теплящиеся пока ещё тело ледяной паутиной; а напоследок обдувал, «обогревая» ледяным дыханием, и укладывал спать: убаюкивая, под чарующий переливчатый хрустальный шелест леденящихся снежинок; и тварь засыпала, проваливаясь в радужную теплоту и счастливую вечность. А бесноватый ветреный «санитар», заметая «хвостом» беднягу, наметал над «заснувшей» снежный холмик и, как ни в чём не бывало, пускался дальше исполнять пируэты в своём танце смерти, перекатываясь по сугробам, гоняя снежную позёмку рисуя хитросплетения на снегу; продолжая рыскать среди дворовых строений, в поисках очередной жертвы. А огородная калитка, осмелившаяся вырваться «из заперти», надрывалась в исполнении адской арии: беря, то высокие, то низкие ноты, раскачиваясь на ветру, солируя в общем представлении природного хаоса; а соседские собаки подвывали ей, скуля безысходную партию бэк-вокала. Звёздные софиты, своим точечным мерцанием, подзадоривали унылое завывание местных и пока ещё живых псов, под сопровождение звуков «оркестра мироздания», а лунный свет освещал всё волшебство действа; и представление продолжалось до тех пор, пока «бродяга ветер» не объявлял антракт. Тогда, словно по взмаху волшебной палочки «Творца Дирижёра», вся вакханалия замолкала и наступала гробовая тишина. И только жалкая, тщедушная шавка продолжала довывать концовку своей «партии», жалобно скуля, в желании поскорее сдохнуть. Жизнь успокаивалась, умиротворенно отходя ко сну укрываясь «ночным одеялом»; под звуки Великой Божественной симфонии, в исполнении Создателя, с бесконечным вечным видом на Млечный Путь; под одинокую, мертвецки холодную, подсветку «лунного фонаря».
– Я умру? – спросил Акасин у книги.
– Да…, ты сгоришь. Я уже тебе говорила.
– И у меня не осталось варианта выжить?
– Ну почему…. Говори разгадку и живи-поживай….
– Но у меня её нет. Всю голову «сломал». Я не знаю…., - удручённо произнёс Акасин.
– А дочь знает….
– Чья дочь?
– Дочь мужчины – героя твоей книги. Она знает разгадку.
– А-а…, как ты….
– Как я узнала, - перебила его книга, не дав окончить фразу.
– Да….
– Очень просто. Я вписала тебе в книгу пару фраз, где дочь разговаривает с отцом и загадывает ему загадку.
Акасин ни чего не понимал. В его голове творилась неразбериха: из мыслей, домыслов и догадок. Он отказывался верить всему тому, что слышал, видел, чувствовал.
– Ты вписала!? Но как-как ты это сделала?..
– Глупый вопрос…. Наверно, это самый глупый вопрос какой я только слышала, - смеясь, издевалась книга над мужчиной.
– Дай мне возможность прочитать, слышишь меня! - крикнул он.
– Как? – спокойно переспросила она его. - Попробуй сам дотянуться до ноутбука. Вон он, на столе находится, ты же знаешь, где лежит твой ноутбук.
Ноутбук находился на письменном столе, у противоположной стены, от камина. И чтобы до него дойти, необходимо было Акасину встать с кресла, развернуться и пройти по комнате. Но этого он не мог сделать. Тогда он, из последних сил, рванул себя из кресла, но у него ни чего не получилось. Он снова пытался встать, но, к сожалению, врос он крепко и не только в кресло, но и в пол. Попробовав ещё пару раз и всё тщетно, успокоился, услышав непонятный шум на кухне.
Шум всё приближался и приближался и звуки становились всё громче и отчётливо наконец стало слышно, а потом и видно, как из-за угла коридора показалась странная процессия. Во главе шла на задних лапах среднего размера крыса, с половником, а на голове у неё был надет поварской колпак. За ней в упряжи такие же крысы, но уже на четырёх ногах, тащили жаровню. Используя мёртвые тушки мышей за место валиков, жаровня, с пылу жару, пыхтя, как паровоз, извлекала вкуснейший аромат запеченного блюда, медленно передвигалась по полу. Доехав, таким образом, до камина и поравнявшись с креслом, вдруг из жаровни выглянул череп кошки и остатками сухожилий на щеках и там где должны быть губы: улыбнулся или оскалился в улыбке Акасину. Со страшнейшим громким и чудовищно мерзким визгом кошачий скелет, с остатками мышц, мяса и сварившейся сгустков крови; выпрыгнуло из жаровни и довольно лихо залезло Акасину на ноги или вернее на то, что стало с ногами. «Падла» устроилась и, усевшись, как обычно она делала, начала мурлыкать, плавно выпуская и впуская когти, мять костяшками лап его одеревеневшее тело.
