Голос моря полностью

Она брала с собой в путь совсем немного вещей: коврик для молитв матери, набор для каллиграфии, две упаковки суданской хны, три платья, пару джинсов, два платка лесо, кикои, накидки, небогатую коллекцию украшений, подаренный Мехди компас и карту Мухиддина, к которой прикрепила засушенный розовый лепесток, когда-то полученный от Мзи Китваны. Жемчужину же от Сулеймана оставила на тумбочке. Мунира вручила дочери на прощание свои золотые браслеты, упаковала пять маленьких пластиковых бутылочек с густым гвоздичным кремом, с жасминовым, розовым и шиповниковым маслами, с благовонием из цветков апельсина. А также добавила два набора платков с вышитым на них изречением: Siri ya maisha ni ujasiri – «Отвага – главный секрет жизни». Вместе мать и дочь сложили все вещи в чемодан среднего размера из синей ткани, сделанный в Китае.

Они опаздывали уже на два часа и пытались обогнать ветер с помощью прилива. Мунира ждала на борту белого катера с приготовленным багажом. Она держалась прямо и величественно, несмотря на хлопавшие от воздушных порывов полы одеяния, и старалась соответствовать статусу «матери Потомка». Этот триумф принадлежал и ей тоже. Они с дочерью планировали провести в Ламу ночь, после чего Аяана отправится с назначенным сопровождающим к причалу Момбасы, где ее ждал корабль в Китай.

Из-за чрезмерно формального знакомства с женщиной из посольства, компаньонкой в предстоящем путешествии, Аяана задержалась и теперь торопливо шагала к старой пристани, когда из толпы навстречу вышел Мухиддин.

– Абира! – воскликнул он и дернулся, когда ветер сдул с головы баргашию, а затем схватил бывшую ученицу в объятия, прижал к себе и спросил: – Где моя карта?

– Я порвала ее на две половины, – всхлипнула Аяана. – Одну тебе, другую мне.

– Но как?

– Мы поделим ее.

– Абира… – схватив ее за плечи, взмолился Мухиддин и слегка встряхнул. – Ты разгромила мой дом, похитила самое ценное сокровище.

– Где ты был? – с горящими от гнева глазами парировала Аяана, и в голосе ее звучало такое страдание, что наставник отступил. – В твое отсутствие приходил… плохой человек. А тебя не было… – Она ударила его кулаком в грудь, а потом бросилась на шею и разрыдалась, повторяя свой детский упрек: – Ты меня вышвырнул.

От порывов ветра черная накидка Аяаны металась то вверх, то вниз. Мухиддин рычал от бессилия, вспоминая Муниру и Зирьяба, вспоминая последнее столкновение с Кенией, и думал: «Беги!» Он вглядывался в свое будущее, но не видел в нем ничего надежного. А потом сказал с печалью в глазах, где отражалось разбитое сердце:

– Беги, дитя! Я останусь. Теперь я буду здесь.

Мухиддин отправился в Найроби с просьбой к властям посодействовать ему как гражданину в поисках пропавшего сына, однако вместо этого был вынужден доказывать, что не принадлежит ни к одной из террористических группировок, о которых ничего не знал. Никто не вступился за приезжего, когда его ограбили, обвинили в совершении преступлений и посадили под стражу. Никто не оспорил нарушения прав и оскорбления достоинства, не оплакал пренебрежения к опыту, профессии и религии. Мухиддина лишили принадлежности к государству Кения те, кто даже не мог найти на карте остров Пате. Никто не явился на выручку, чтобы объяснить истязателям, что нежелание горюющего мужчины говорить в течение двух лет происходило не от чувства вины, а от угнетенности бесправием и бессмысленностью происходящего.

Чтобы сбежать, Мухиддину следовало продать ценности, о которых он даже не подозревал. У него не осталось ничего стоящего и никого, кому можно было бы позвонить, если только не желал навлечь неприятности и на их головы. Им с остальными подозреваемыми по делу пришлось потворствовать алчности, завладевшей сердцами охранников. Вместе с Мухиддином в камере сидели еще шестеро кенийских сомалийцев. Вместе они и представали на суде. Они считали его братом и возместили его долю для взятки. Семь тысяч шиллингов – цена увядшей национальной гордости. Удовлетворенные полученной суммой, охранники оставили в день посещений дверь в камеру незапертой. Двенадцати минут оказалось достаточно для семерых заключенных, чтобы сменить одежду, выйти в коридор, смешаться с гостями и покинуть тюрьму. Товарищи по побегу снабдили Мухиддина деньгами за путь к побережью в грузовом контейнере.

Даже теперь мужчина чувствовал вонь, будто разлагающийся труп уродства, демона Кении, цеплялся за душу. Стоя под порывами ветра, Мухиддин смотрел на неловкую позу Аяаны, на ее глаза, полные робкой надежды. Его дочь. Он предпочитал, чтобы она отправилась навстречу неизвестности, лишь бы так колесо судьбы предоставило богаче выбор, дало больше возможностей.

– Я был в Китае, – дрожащим голосом произнес он. – Ты обретешь там счастье, – солгал он. Из глаз Аяаны выкатились две слезы. Беспокоясь, что она сочтет его слова отказом от ответственности, нежеланием новой встречи, Мухиддин снова солгал: – Я обязательно тебя разыщу. Всегда и везде найду тебя.