Вудворд не ответил — просто закрыл глаза и опустил голову на подушки. Дышал он медленно и ровно, хотя и несколько затрудненно. Потом открыл глаза и посмотрел на Мэтью.
— Пришло время, — сказал он.
— Простите, сэр?
— Пришло, — повторил Вудворд, — время. Рассказать тебе... то, что надо было, наверное, раньше. Сядь, если хочешь.
Он кивнул в сторону стоящего у кровати кресла, и Мэтью сел.
— С чего начать? — Вопрос был обращен магистратом к самому себе. — Конечно, с начала. Когда я был преуспевающим поверенным, я жил в Лондоне с женой, ее звали Энн. У нас был очень милый дом. С садом на заднем дворе, с фонтаном. — Он едва заметно улыбнулся Мэтью, и улыбка тут же погасла. — Мы были женаты уже два года, когда у нас родился сын, названный Томасом в честь моего отца.
— Сын? — удивился Мэтью.
— Да. Очень хороший мальчик. Очень умный, очень... серьезный, я бы сказал. Он любил, когда я читал ему, и любил, когда мать ему пела. — Вудворд мысленно услышал мелодичное сопрано женщины, увидел игру теней на зеленых итальянских плитах фонтана. — Это были лучшие дни моей жизни, — сказал он настолько мягко, насколько позволил измученный голос. — На пятую годовщину нашей свадьбы я подарил Энн музыкальную шкатулку, а она мне — шитый золотом камзол. Помню, как я развернул обертку. Мне подумалось, помнится, что ни один человек на земле никогда не был так счастлив. Так обласкан жизнью. Такова была она, моя жизнь: со мной были мои любимые, мой дом, имущество, карьера. Я полностью вкушал сладкий плод жизни, я был богат. В столь многих отношениях богат.
Мэтью ничего не сказал, но ему стала понятнее боль магистрата из-за оставленного в руках Шоукомба предмета одежды.
— Через четыре года, — снова заговорил Вудворд, болезненно сглотнув, — Энн и мои партнеры уговорили меня стать соискателем мантии. Я сдал необходимые экзамены... стал помощником судьи. В свое время мне сообщили, что при ближайших назначениях я буду повышен. — Он с трудом сделал вдох и медленно выдохнул. — Долго ждать не пришлось. В то лето пришла чума, и открылось много вакансий.
Вудворд замолчал, прислушиваясь к шепоту призрачных воспоминаний.
— Чума, — сказал он, глядя в никуда. — Лето кончилось. Настала мокрая противная осень, а чума осталась. Она начиналась с нарывов на коже, потом следовали припадки и мучительная агония. Мой лучший друг умер на моих глазах в сентябре. Он высох из крепкого атлета в хнычущий скелет всего за две недели. А потом... как-то утром, в октябре... раздался крик горничной из спальни Томаса. Я влетел туда. Уже зная. И боясь того, что увижу.
Голос его упал до едва слышного шепота, и горло горело адским огнем, но он чувствовал, что обязан говорить.
— Томасу было двенадцать. Чума не считалась ни с возрастом, ни с общественным положением, ни с богатством... ни с чем. Она обрушилась на Томаса... будто решив уничтожить не только его, но и его мать, и меня. Все, что могли доктора, — успокаивать его опиумом. Но опиума было мало, чтобы Томас не страдал. Куда как мало.
Ему пришлось сглотнуть еще раз и ощутить, как слизь воспаления ползет вниз по горлу.
— Не дать ли вам чего-нибудь попить? — спросил Мэтью, вставая.
— Нет. Сядь. Я должен говорить, пока еще могу. — Он подождал, пока Мэтью усядется. — Томас боролся с болезнью, — сказал магистрат. — Но... победить, конечно, не мог. У него так воспалилась кожа, что он повернуться не мог в постели. Однажды... во время припадка... его так били судороги, что кожа... кожа с мясом стала сползать со спины, как мокрая кора с гнилого дерева. И повсюду была кровь, и чумной гной, и запах... этот запах... омерзительная вонь смерти.
— Сэр, — начал Мэтью, — не надо...
Вудворд поднял руку:
— Будь добр меня выслушать. Томас жил еще десять дней после того, как заболел. Нет, "жил" — неточное слово. Мучился. Эти дни и ночи слились для всех нас в один неразличимый ужас. Его рвало потоками крови. Глаза опухли и закрылись от плача, и он лежал в грязи, потому что нам никто не помогал, а мы... мы не успевали стирать простыни. В последний день... его скрутили безудержные судороги. Он так вцепился в прутья кровати, тело выгибалось дугой, и вся кровать подпрыгивала, тряслась, как какая-то демонская игрушка. Я помню его лицо в тот последний час. Лицо.
Вудворд зажмурился, на щеках заблестела испарина, и Мэтью трудно было на него смотреть — таким страшным казалось это зрелище запертого в душе горя.
