— Отчего же? Пользуясь случаем, хочу уж сказать пару слов в защиту так называемой литературы «второго ряда». Кто, кстати, раздаёт все эти оценки и клеит эти ярлыки? Университетская профессура, редакторы издательств и толстых журналов, критики, литературоведы и филологи. А разве все сии — не грешные люди, как и мы с вами, и не свободны от ошибок? Я вам больше скажу: даже самый изощрённый интеллектуал, и интеллектуал особенно, судит о любом тексте по своим собственным лекалам, по тому, что сам понимает и способен оценить, и, конечно, проставляет невидимые галочки напротив содержащегося в его голове списка достоинств и недостатков, сочинённого другими такими же умниками. «Развитие персонажа» имеется? Плюс автору. Главный герой похож на самого писателя или унаследовал какие-то его черты? Дадим ему большой жирный минус. Тогда, замечание на полях, следовало бы и «Героя нашего времени», и «Мастера и Маргариту», и даже «Анну Каренину» выбросить в мусорную корзину. Ведёт себя герой сообразно своему возрасту и опыту? Плюс писателю. Выходит он в своих суждениях и поступках за рамки возраста? Наградим писателя дружным литературоведческим «Фи!». А в топку, если применять последний принцип неуклонно, отправятся и «Капитанская дочка» с шестнадцатилетним Гринёвым, и, например, прелестная «Катриона» за авторством Стивенсона — впрочем, она ещё раньше заслужит презрение филолога за чрезмерную увлекательность сюжета, неприличную «большой литературе», — и даже, пожалуй, «Братья Карамазовы», ведь Алексей Карамазов был на год младше большинства моих студентов! И так далее. Иные авторы не только сознательно вычищают свои романы от названных «неряшливостей», зачастую делая их совсем безжизненными, но и нарочно рассыпают по тексту те приманки и «вкусности», на которые облизнётся литературовед: вот вам быстрая смена повествовательных стратегий, вот отсылки к тексту, который во всей Вселенной до конца прочли три с половиной человека, вот «поток сознания», вот диалектизмы, вот полностью выдуманный язык вроде того, каким написаны джойсовские «Поминки по Финнегану». Надеюсь, милостивый государь, вы-то сами не занимаетесь подобными глупостями? Возвращаясь к книге, которую читал тогда: роман Флоренс Барклэй действительно начинается как некие собирательные «Поющие в терновнике», но ближе к шестой главе приобретает почти чеховскую или тургеневскую пронзительность. Конечно, слёзы, которые он способен у вас вызвать, многие назовут глупыми слезами… но, строго говоря, имеются ли вообще умные слёзы, если поглядеть на любое человеческое дело и начинание с высот святости? Никто из нас не Христос, мой дорогой, поэтому позволим себе в минуту отдыха иногда и глупые слёзы. Наконец, у меня есть ещё одно оправдание: мой персонаж, последний государь, тоже читал этот роман — для отдыха, как и я, хотя его труд был несравним с моей не Бог весть сколь значимой работой по напряжённости, — и находил, что книга напоминает ему Кобург, то есть дни ухаживания за юной Аликс. Итак, я стремился проникнуть в психологию царственной четы — вот моё оправдание для посторонних, включая читателей вашей будущей книги, — когда мне на телефон пришло — тоже на английском, представьте! — сообщение от моей «Александры Фёдоровны».
Can we talk like two sensible human beings?[72]
Может быть, она как-то невольно настроилась на волну моего ума, такое случается — хотя она ведь и раньше выражала желание переписываться со мною на английском… В ответ на первую её «телеграмму» я отправил своё вежливо-осторожное:
I am all in favour of that! What is it that you want to talk about?[73]
Буквально через минуту мне поступило новое «письмецо» — на этот раз несколько более пространное.
Fine! Mr Mogyliov, excuse me for being rude-because I intend to. Please do not try to interpret ANYTHING I SAID YESTERDAY as an invitation to a closer relationship. I am not yours, and will never be yours! My breaking up with Anton gives you NO RIGHT to cherish ANY hopes! All that being said, we still can be friends.[74]
Впору было улыбнуться этому даже немного комичному негодованию, этим наивно-кричащим прописным буквам… Но я ведь тоже человек, и, кроме того, я мужчина, со всеми и достоинствами, и изъянами своего пола, оттого меня несколько задел её тон. «Я ведь, Аглая Ивановна, вас ещё и не просил», если воспользоваться словами бессмертного классика. Признáюсь, я даже хотел послать именно эту цитату, но, коль скоро она была вне общего настроения разговора, решился вместо неё отправить «ежа в корзине», а именно следующее немного колючее сообщение:
