«Вы совершенно правы в каноническом смысле! — согласился я, огорчённый. — И, разумеется, некрасиво с моей стороны — вовлекать в создание этой секты молодых людей, так сказать, духовно растлевая юношество. Ну что же, позвольте тогда попрощаться…»
«Нет, постойте! — остановил меня он. — Про «духовное растление» всё же сказано слишком сильно. Вы хотели чем-то со мной поделиться, чем-то, что не даёт вам покоя, — размышлял он вслух. — Но исповедовать вас «понарошку» я не считаю возможным, а сделать это по-настоящему мне мешает моя щепетильность и желание не запачкать рук. И это тщеславное желание оставляет вас без какой-либо поддержки. Дурно с моей стороны, и, знаете, идти дорóгой Пилата православному человеку вообще нехорошо! Мы все нашу реконструкцию и игру в какой-то миг стали принимать слишком уж серьёзно. Вот это Лизино «Ники, ты ведь не оставишь свой народ без государя?» — у меня от него мурашки пошли по коже! Про сегодняшнее назначение Ады каким-то там министром, забыл, каким, уже и не говорю: очень смело! Поражаюсь, как у немца глаза из орбит не вылезли… Я не хотел такой серьёзности! Но уж если всё случилось, христианская секта лучше, чем вовсе безрелигиозная власть. Поэтому — давайте вынесем на «вече» создание «Церкви недостойных»! И, если она будет создана, я от вас приму хиротонию. Хоть и со страхом перед последствиями для своей души, но приму. Вы с этим согласны?»
«Вы изумительный, Алёша, — только и сумел я ответить. — Думаю, вы станете однажды отличным священником».
««Церкви недостойных»?» — уточнил он, и по голосу я понял, что «царевич» улыбается.
«Её тоже, но я, признаться, имел в виду самую настоящую, Московского патриархата».
Алёша коротко хмыкнул и пояснил свой смешок:
«Только бы меня прежде из неё не извергли за все эти… наши художества!»
«Если, однако, вы не уверены…» — начал было я.
«Нет! — прервал он меня. — Нет, уверен. «Вместе садик мы садили, вместе будем поливать». Вы, государь, берёте человека в мягкие лапки и ничем его не связываете, но от вас никуда не деться… Ваша исповедь — она ведь не связана ни с каким преступлением? Не то чтобы я боюсь…»
«О, нет! — я почти рассмеялся и принялся пояснять: — Я просто сказал одной девушке немного больше ласковых слов, чем…»
«Ничего не хочу сейчас слушать! — прервал он меня. — Ваше величество, до завтра!»
Итак, мы попрощались, а я вернулся к своему сентиментальному роману и скоро заснул над его страницами… Смотрю, вы тоже киваете головой?
— Нет, у меня сна ни в одном глазу! — возразил автор. — Так вы — вы всё же создали свою «могилёвскую церковь»?
— Всему своё время! — ответил Андрей Михайлович. — А если вам кажется, что мой разговор с Алёшей представляет собой слишком бледный конец одной из глав вашего романа, то предложил бы вам закончить эту главу «Молитвой о Павле Милюкове» — её Лиза опубликовала той субботой в общей беседе проекта. Или это была Элла? Молитва вызвала некоторое обсуждение: Марта её безыскусно похвалила; Алёша сказал, что это — произведение подлинного религиозного чувства, которым он восхищён; Штейнбреннер, оговорившись, что в вопросах религии малосведущ, нашёл несколько безвкусной и не в жанре проекта, а староста группы, воздержавшись от оценок, спросила, может ли включить этот текст в готовящийся сборник — по принципу «всякое лыко в строку», — и, получив разрешение Лизы, так и сделала.
Молитва о Павле Милюкове
Господи Боже наш!
Прости Павла Николаевича Милюкова
и вместе с ним всю русскую интеллигенцию:
её гордыню,
её превознесение над близкими и далёкими,
её презрение к малознающим,
её желание невозможного,
её невежество в самом важном,
лёгкость, с которой она празднословит и клевещет на других,
лёгкость, с которой она судит других,
лёгкость, с которой она осуждает других,
лёгкость, с которой она рушит чужие святыни,
её языческое поклонение схемам и словам,
её упрямство в мёртвых догмах ума.
Прости и нас, если мы были горды,
превозносились над близкими и далёкими,
презирали малознающих,
желали невозможного,
были невежественны в самом важном,
были скоры на празднословие и клевету,
судили других
осуждали других,
рушили чужие святыни.
Прости нас, если мы поклонялись мёртвому слову
и если упрямствовали в мёртвых догмах ума,
ибо Ты, Господи, есть Бог не мёртвых, но живых.
Не введи нас в искушение,
но избавь нас от зла.
Не введи никого в искушение словами этой молитвы,
но избавь их от зла.
Изведи из геенны страдальцев,
ведь сила Твоя велика
и милосердие Твоё безгранично.
Аминь.
Андрей Михайлович встретил меня на участке. Он разговаривал по телефону — и, кивнув мне, продолжал слушать голос из трубки. После пары односложных ответов он закончил разговор и с огорчением объявил:
