Некоторое время я слушал её плач — и после, чувствуя, что растворяюсь в горячей волне безмерной жалости, сам предательски моргая, начал шептать ей самые ласковые, самые нежные слова, которые могли прийти в голову. Что-то вроде: «Настенька, миленькая, солнышко моё, хорошая моя, лапушка моя, моя славная девочка…» Поверьте, самому неловко вспомнить!
Некоторое время прошло в таком бессмысленном лепете с моей стороны. Настя пару раз пыталась мне что-то ответить — и я замолкал, — но она не могла справиться со своим голосом, и мне снова приходилось возвращаться к этим утешениям. Наконец моя аспирантка перестала всхлипывать, горячо поблагодарила меня за этот звонок и попрощалась со мною до завтра.
— А я, — заканчивал Могилёв сегодняшний рассказ, — повесив трубку, долгое время был сам не свой. Произошло ли что-то? — спрашивал я себя. Неужели я хочу жениться на своей аспирантке, если говорю ей такие вещи? И какое, собственно, право я имею что-либо хотеть после её суровой отповеди в письменном, верней, в «телеграфном» виде? Ведь если девушка пишет: «I am not yours, and will never be yours!»[82] — это что-то да значит? А если не имею права хотеть, какое, так меня и разэтак, оправдание было всем этим ласковым словам и моему звонку, после которого мне самому пришлось дойти до ванной комнаты и умыться холодной водой — такая у меня была красная, глупая и мокрая рожа?!
О, кто бы подсказал! Да не просто подсказал — в таких вещах надо исповедоваться! Со своим прежним монастырским духовником я, увы, потерял связь, да и было бы отчасти неловко прийти к нему с этим… И вот, отбросив все приличия, я набрал номер Алёши Орешкина, который нашёл в своём блокноте педагога. В качестве куратора учебной группы я собирал номера телефонов со всех студентов, что даже являлось моей обязанностью.
«Алексей Николаевич, тысяча извинений за этот совершенно неурочный звонок, — забормотал я, едва он ответил на вызов. (Вообразите, его имя и отчество были теми же, что и у последнего цесаревича!) — Могли бы вы — пусть не по телефону, а, возможно, завтра — принять мою исповедь?»
«Но разве я имею право, государь?» — тихо ответил Алёша, пренебрегая даже естественными «Здравствуйте» или «Добрый вечер» ради сугубой важности момента. Это «государь» меня совсем раздавило: в устах Тэда или Бориса с их юмором все эти «Николай Александрович» и «ваше величество» звучали естественно-шутливо, но сейчас это обращение выговаривал Алёша, человек совершенно иного душевного склада, и, если уж он произносил это слово, наша микроскопическая империя, похоже, вставала на обе ноги и превращалась в факт — пусть только факт нашего общего сознания. А юноша между тем продолжал:
«Я ведь не настоящий священник!»
«Ну, тогда я не настоящий царь, коль скоро не настоящий священник венчал меня на царство! — ответил я. — Вот и исповедовали бы меня «понарошку»…»
«Нет, неправда! — возразил Алёша. — Про коронование ничего не скажу, но царя мы избрали на «вече»».
«Вы так думаете? — озадачился я. И нашёлся: — А вам известно, что любой царь по отношению к Церкви, согласно некоторым источникам, выполняет служение внешнего епископа, отчего ему в ряде случаев оказываются знаки архиерейского достоинства? Епископ, пусть даже и внешний, разве не может рукоположить священника?»
«Кто знает… Да, я читал об этом у Мультатули… Но, Андрей Михайлович! — запротестовал молодой человек. — В нашем «царстве», вы уж простите, нет Церкви! Мы — язычники!»
«Вот это новость! — поразился я. — А ритуал коронования?»
«Театральный жест, единичная случайность, — упрямо ответил Алёша. — Единичная, не осознанная и не принятая коллективным умом!»
«Так вы хотите, Алёша, чтобы земский собор установил Церковь и вся бы лаборатория «крестилась»?» — весело уточнил я.
«Крестить не нужно, — ответил мне собеседник с полной серьёзностью. — Все, полагаю, и так крещены. Есть и ещё одна трудность, если разрешите… Понимаете, даже установленная Церковь будет вовсе не Русской православной, а… «могилёвской», что ли. С сильным, виноват, англиканским привкусом: я про короля во главе. Про её ортодоксальность даже и не заикаюсь, но — мы ведь стремимся остаться хотя бы христианами? А если так, то и сам царь не может рукоположить даже самого ничтожного священника, не имея апостольской преемственности».
«Именно! — подтвердил я. — Кроме того, «Могилёвская церковь» — какое-то выспреннее название. Я бы предложил что-то вроде «Церковь маловерующих», «Церковь недостойных», «Церковь приуготовляющихся быть настоящими христианами», наконец. Что же до апостольской преемственности, она у меня есть. Я хоть решением владыки и запрещён в служении на неопределённое время, но из священного чина не извергнут».
«О, я не знал! — поразился Алёша. — То есть вообще не знал, что вы были иереем. Это так многое объясняет… Ох, Андрей Михайлович, мне немного страшно! Ведь, идя против архиерейского прещения, вы как бы создаёте новый «толк», новую, страшно сказать, православную секту?»
