«От вдовы вашего дяди, а та — от Матильды Феликсовны! Или всё останется пустыми разговорами, ваше величество?»
«С каждой минутой моя готовность покуситься на нечто столь дерзновенное тает на глазах, — пришлось признаться мне. — Цветы ночных фантазий вянут при свете дня…»
«Значит, не надо откладывать! — темпераментно воскликнул Герш. — Придётся мне сегодня стать повивальной бабкой истории!»
Забежав вперёд меня, он стал на тропинке лицом к нам всем и поднял вверх руки, как бы приглашая нас остановиться.
«Прошу внимания! — воскликнул он. — Прямо сейчас мы должны решить вопрос, важный для каждого! Где? Да вот здесь и решим: садитесь кругом, дамы и господа, садитесь! Не убудет от вас, и табуретам ничего не сделается, ни пластик, ни алюминий не ржавеют! Государь считает дело исключительно значимым и не терпящим отлагательства! Послушайте же вашего царя, которого сами избрали!»
— Мы как раз дошли до места, которое с некоторой натяжкой можно было назвать поляной: тропинка там пересекала заброшенную грунтовую дорогу, — рассказывал Андрей Михайлович. — Участники группы, недоумённо переглянувшись, действительно начали рассаживаться, поглядев на Лизу, которая первая решительно поставила табурет на землю (я, правда, оказался вторым).
Марк присел не на свой миниатюрный рыбацкий стульчик, а на сиденье мотоцикла, при этом что-то буркнув про еврейское самоуправство.
«Александр Иваныч, я такой же еврей, как вы китаец!» — тут же заявил «Шульгин».
«А если мы вообразим на секунду, что я здесь не Александр Иваныч, а Марк Аркадьевич?» — возразил ему Кошт, назвавшись своим настоящим, то есть паспортным именем и отчеством.
«Тогда терпите, батенька, терпите! Уже сколько лет терпели жидовское засилье, и ещё потерпите… — парировал Герш под сдержанный смех остальных. — Вы, знаете, тоже не чистокровный русак! Дамы и господа! — обращаясь ко всем. — Государь желает вынести на земский собор вопрос установления Церкви! Да, Церковь, почти любая, имеет изъяны, главный из которых — узкомыслие, как об этом писал мой… собственно, я и писал! А всё-таки без неё — ещё хуже. Ваше величество, вам слово!»
Эта передача эстафетной палочки в мои руки не то чтобы оказалась вовсе неожиданной, но слегка выбила меня из колеи. Приходилось, однако, говорить. Я, спотыкаясь, как мог объяснил, что вчера совершил по отношению к одному из членов лаборатории некоторую бестактность, правда, возможно, совсем пустяковую — ну, или не пустяковую, как знать, и не бестактность, а настоящий проступок, — и что собирался исповедоваться в нём Алёше в его качестве «безымянного священника» нашего проекта, когда выяснил, что Алёша настоящим священником себя не считает и настоящей исповеди принять не хочет, а «притворную» не находит полезной, но при этом готов быть возведённым в сан через установление нашим коллективом «Церкви кающихся».
«Я ничего не понимаю! — тут же заявила Ада, не дав мне и договорить. — Если эта бестактность в отношении кого-то здесь, так извинитесь перед этим человеком, и дело с концом! И, между прочим, совсем не обязательно делать это публично…»
«Золотые слова! — весомо заметил Штейнбреннер. — Элемент шоу в нашей работе заходит уже слишком далеко…»
«Нет, это не касается сидящих, — смутился я, и негромко договорил: — Это касается Анастасии Николаевны…»
«… Тире Александры Федоровны? — подхватил Кошт. — Ну, знаете, вашбродь, что вы там с «царицей» не поделили или о чём поссорились — это ваше с ней личное дело!»
«Наш государь — верующий человек, — заметила Лиза (в её обычной, «посюсторонней» форме). — Не то что большинство из вас, крокодилы… А для христианина естественно исповедоваться в любом глупом поступке, даже мелком. Но признаваться в таких мелочах православному духовнику он не хочет, да тот его и не поймёт. Поэтому он и просит вас, охламонов, оказать ему эту любезность и установить нашу собственную Церковь. Видимо, не навсегда, а до конца апреля. Кончится наш проект, и Церковь с ним кончится. Я ведь всё верно сказала, Андрей Михайлович?»
Иван хмыкнул и пояснил свой смешок:
«Какая, действительно, безделица: установить Церковь! И всё, уж простите, ради душевного комфорта одного человека…»
«Нет, не ради! — возмутилась Марта. — Иван, ты просто гадок… Вы хотите остаться язычниками все эти восемнадцать дней? Почему атеисты среди нас предрешили за всех остальных, что все обязаны быть атеистами? Вы уже в семнадцатом году не слишком ли много на себя взяли? И вам всё мало?»
«Марта, извини, но я тебя не поняла, — отозвалась староста. — А что, обычной православной церкви Андрею Михайловичу уже мало, чтобы лепить сейчас секту из десяти человек?»
«Не из десяти, — возразила ей Марта упрямо и бесстрашно. — Кто был безбожником, так им и останется. Не бойтесь, никто вас не потащит в Царство небесное за уши! Велика честь… А я тебе задам встречный вопрос, Ада! Тебя вчера назначили «имперским следователем». Что, нам уже мало обычной государственной полиции и следственных органов? Если одно нам не нужно, так и другое нам лишнее!»
«Хм! — озадачилась Ада. — Справедливо…»
