— Алексей, покраснев, заговорил, — вспоминал Могилёв, — и стал пересказывать суть нашего вчерашнего телефонного разговора, той его части, что касалась линии апостольской преемственности. Он говорил несколько сбивчиво, путано, слишком длинными фразами, за которые сам же рисковал в любую секунду запнуться, как за подол свеженадетого подрясника. Слушали его, однако, внимательно. Так или иначе, Алёша, преодолев смущение, сумел сказать главное. Наш государь, разъяснял он, рукоположен в иереи и до сих пор не лишён сана, хотя после выхода из монастыря, в котором провёл десять лет, и запрещён в священническом служении. Его же «архиерейское», или тождественное архиерейскому, достоинство, вероятно, установлено венчанием на царство. Хоть в теперешнем русском православии церковная власть номинально не подчиняется светской, во времена существования Синода сам император был, по сути, первоиерархом, а в иных христианских верованиях вроде англиканства король остался главой церкви и по сей день. Поэтому его, Алёшино, рукоположение через меня не будет в глазах христианства ничтожным актом или детской забавой. Судить о полной действенности этого таинства он, Алёша, конечно, не берётся, — почему, кстати, создаваемую церковь и предложено назвать «Церковью недостойных», — наконец, в любом случае всё это станет колоссальным дерзновением, коль скоро я пойду против архиерейского запрета. Бóльшая часть ответственности за этот близкий к церковному расколу поступок падёт, само собой, на мою голову. Государь, растолковывал Алексей, просто-напросто жертвует собой и своим душевным благополучием, всё — ради успеха нашего проекта, его большей крепости, вещественности, красочности, живости. Упоминание некоего «проступка», в котором мне будто бы крайне нужно исповедоваться, — возможно, не более чем невинный обман, наспех придуманный предлог ради создания Церкви, поскольку, пояснил Алёша, он примерно знает, в чём дело, и готов всех здесь уверить, что предмет моей исповеди, получивший громкое имя «проступка», не только им не является, а и вовсе представляет собой что-то… что-то столь малое, что его и в микроскоп не разглядишь, и только моя достойная восхищения совестливость или, может быть, менее достойная восхищения, но простительная сентиментальность заставляет меня…
«Проходи, дядя, не стесняйся! — крикнул Марк какому-то мужичку, видимо, жителю Зимнего, который собирался пройти лесной тропинкой через поляну, да оробел при виде нашей компании. — Небось, мы, хоть сектанты, не кусаемся!»
«Дядя» поспешно прошёл мимо, втянув голову в плечи, и, едва скрылся из виду, вызвал взрыв смеха, положивший конец Алёшиному объяснению. Смеялись не над Алёшей, но просто были рады поставить таким образом точку в серьёзном деле, даже слишком серьёзном, несколько за пределами понимания большинства.
«Феноменально! — успел пробормотать Штейнбреннер, ни к кому не обращаясь. — Нет, действительно, феноменально! Я-то полагал, что речь пойдёт о неотолстовстве или, в лучшем случае, о лиминальном религиозном течении вроде беспоповцев, но вновь открывшиеся факты заставляют увидеть новую деноминацию как некое — православное лютеранство? Коллеги, помогите мне с термином и подскажите, прав ли я в этом определении!»
Никто, однако, не спешил помогать ему с термином и подсказывать, прав ли он или ошибается.
«Алексей, всё ясно! — подытожила Ада. — Прошу голосовать за создание «Церкви недостойных»! Ну и имечко вы, конечно, придумали, мазохисты…»
«За» были почти все. Воздержался, правда, Марк и, глядя на него, Лина. Иван голосовал «за», но поднял руку одним из последних и как-то демонстративно медленно. Меня, правда, больше беспокоил не Иван, а Марта. Какими глазами она на меня смотрела!
— Осуждающими? — предположил автор.
— Нет! — удивился Могилёв. — Нет… Проникновенными и сочувствующими, мне становилось неуютно от этих глаз. Пожалуй, «неуютно» — слово неточное: да, никто не подходит к разожжённому камину слишком близко, а при этом как же без камина в холодный день?
«Я воздержался, — пояснил Марк, — но, пожалуйста, не считайте, что я пришёл вам тут всем поломать праздник. Просто мне, э-э-э, параллельно, будет ли наш Алёшенька оставшиеся две недели рассекать в ряске или нет». Марта метнула в его сторону сердитый взгляд. «Вы бы это, вашбродь, надели уже на него ряску, и дело с концом! — продолжал Кошт, не подав виду. — А то заморозите нас здесь к лешему! Вон, гляньте, у Линки-то юбка прикрывает только самое «не балуйся»!»
«Под цинично-пролетарские прибаутки, а вовсе не при звуках молитв и песнопений верующих рождается новая Церковь! — вздохнул Герш. — Воистину жаль…»
«А ещё на вече кричат «Волим!», а не рýки поднимают! — сокрушился вслед за ним Тэд. — Чтó у нас тут, партсобрание или земский собор? Моё чувство стиля оскорблено…»
«Ага, чувство стиля! — бросила ему Лина. — На себя бы посмотрел…» В тот день наш «князь Юсупов» вырядился в старый тулуп, именно что в настоящую дедовскую овчину с уже пожелтевшим мехом, которую он, конечно, надел внакидку, так как солнце припекало почти по-летнему.
