«И я очень благодарна Альфреду за эту будущую статью, — пояснила она, обратившись ко всем, — потому что, похоже, с Юсуповым мы закончили, больше из этой темы ничего не выдавить. Нет, плохо работать по воскресеньям! Ребята, возьмитесь уже за ум! Давайте-ка с новой недели поэнергичней! А то, если так дальше пойдёт, вы опозорите своего «царя», он не подготовит книгу, а мы получим неаттестацию по весенней сессии и вылетим из вуза со справкой о неоконченном высшем! Вы хоть понимаете, как это всё серьёзно?»
«Александр Фёдорович, вам бы самому побольше заниматься сейчас нашим проектом, а поменьше — общественной деятельностью и разными следствиями…» — негромко выговорил «отец Нектарий», не глядя ей в глаза. Ада несколько сердито посмотрела на Алёшу, но ничего ему не ответила.
«А шашлычком-то как тянет, а-а-а! — мечтательно проговорила Лина. — Уже ведь и здесь чувствуется…»
Ну, после этих слов на дальнейшей работе в тот день можно было, конечно, ставить крест. Я объявил о том, что на сегодня мы закончили, и молодые коллеги весело высыпали на улицу.
— Марк, — рассказывал Андрей Михайлович, — орудуя у самодельного мангала, действительно успел нажарить целое пластиковое ведёрко курятины и сокрушался о том, что мы вышли так поздно: ведь всё стынет! Лина звонко чмокнула его в щёку.
«Нет, а что такого?! — сразу попробовала оправдаться она. — Неисторично, да? Октябристы не дружили с большевиками?»
Я отказался от своей доли мяса, не из принципа и тем более не ради какой-то демонстрации, а, скорей, по монастырской привычке. Великий пост ведь продолжался, а наступающая неделя в том году была, кстати, Страстной.
В общей расслабленно-непринуждённой атмосфере Ада подвела ко мне и представила нового, как она выразилась, «начальника штаба». Укор Алёши, призналась девушка, её задел, особенно тем, что имел под собой некоторое основание. С новой недели Ада собиралась ещё больше времени посвящать борьбе за права студентов, как она их понимала. Площадка для замера рейтинга педагогов уже создана, а в голосовании приняли участие почти три сотни человек! — похвасталась она. Между прочим, у меня вполне приличные цифры… Иван же выразил готовность взять на себя её работу по расшифровке диктофонных записей, сведéнию всех текстов в один и начальной редактуре. Правда, были у него два условия или, скорее, просьбы… Первая: не мог бы я назначить его на новую «должность» своим «высочайшим повелением», желательно письменным? (Я пообещал написать ему такую бумагу хоть сегодня.) Вторая: он хотел бы, чтобы в выходных данных готовящегося издания его упомянули отдельно, лучше всего — в качестве технического редактора. Что ж, и это я пообещал с лёгким сердцем, хотя и недоумевал: зачем ему это, если он даже не собирается поступать в магистратуру? Или ещё передумает за лето?
«Я не очень понимаю вас, Иван! — пришлось мне признаться. — Всё наблюдаю за вами и всё не могу понять: кто вы? Что вами движет?»
Молодой человек хмыкнул:
«Если б я сам себя понимал… Что мной движет? Давайте считать, что честолюбие: так проще. Оно, конечно, тоже, но больше — чувство какой-то болезненной обделённости по сравнению с другими людьми. Нечто вроде мягкого синдрома Аспергера, только не в эмоциональной области, а в духовной, наверное… Не знаю, зачем я об этом говорю, — как-то кисло сморщился он. — И так уж я слишком многое сказал! Тем более что у нас теперь установлен официальный исповедник…»
«… К которому вы, конечно, тоже не пойдёте», — закончил я. Собеседник пожал плечами.
«Про синдром Аспергера Иван наговаривает на себя, — прокомментировала Ада. — Он явно будет поздоровее многих наших… неуравновешенных дамочек. Кстати, о них: вы ещё не успели побеседовать с Мартой — сами помните, о чём?»
«Не было случая!» — признался я.
«Понимаю, но вот сейчас как раз и есть возможность! Поглядите-ка на неё, как она одиноко стоит со своим пластиковым стаканом, в то время как «отец Нектарий» вместо того, чтобы ухаживать за будущей матушкой, чешет языки с Лизой и её кавалером! Духовенство, тоже мне… Подойдите к ней, отведите в дом да поговорите! Я, конечно, не настаиваю, но… вы что же, ваше величество, хотите, чтобы я её сама допрашивала? Ей ведь от этого не будет никакого удовольствия!»
«Вы очень настойчивы, Алексан-Фёдорыч», — пожаловался я.
«Служба такая! — парировала девушка. — Настойчив, да, а разве это плохо? И разве я что-то сказал не по делу?»
«Все эти оговорки в окончаниях — прямо тема для диссертации «Речевой гендер как инструмент изучения личности»», — заметил Иван с лёгкой усмешкой.
«И этот тоже тут… трансфобствует! Скажи ещё «личностных патологий»!» — огрызнулась Ада. Я же, оставив их дружескую перепалку, действительно направился к одинокой Марте.
Та стояла боком ко мне — но, когда я приблизился, повернулась, уставилась на меня своими широко открытыми выразительными глазами.
«Мне так неловко…» — тихо выговорила она.
«За что?» — только и получилось у меня спросить.
«За всё! За утреннее письмо, за эти… глупые «улыбочки» эти. Вы всё же меня послушали!»
