«В том числе и вас, — согласился я. — И, в общем, не жалею».
«Я пожалела, я, потому что все эти пошлые вопросы, которые последовали… У меня бы не хватило стойкости так вот, перед всеми…»
Как хорошо, что мы сейчас у всех на виду, подумал я почему-то.
«Во-первых, — рассудительно ответил я, — пожалуй, и хватило бы, но, во-вторых, зачем? Новый батюшка очень правильно сказал сегодня, что в некоторых делах неуместна публичность. А в-третьих — может быть, нам стóит об этом поговорить, то есть… о вашей истории? Ваше утреннее предложение я охотно принимаю, если только вы сами не передумали или, точней, если решились».
Марта, слегка кивнув, тут же поставила свой стаканчик на землю и пошла в дом, показывая, что для неё, в отличие от огромного числа людей, между письменным словом и делом нет никакого промежутка. Ада издали показала мне повёрнутый кверху большой палец.
Следовало и мне идти в дом, но меня взяла робость. Я, смешно сказать, боялся остаться с ней наедине. Вы, вероятно, понимаете… а если нет, то и тоже славно. Хорошо было бы найти ещё одного конфидента — а лучше бы конфидентку… Мой взгляд сам собой упал на Лизу, и я приблизился к ней. Лиза действительно весело общалась с Борисом и Алёшей, держа в руках пластиковую вилку с куском курятины. Ничего, даже напоминающего православную инокиню, в ней — Лизе, не вилке и не курятине — в тот миг не виделось.
Само собой, повинуясь здравому смыслу, я должен был бы сказать: «Лиза, вы не против, если?..» И я почти уже сказал это вслух — но прикусил язык. Свою студентку я едва ли мог пригласить присутствовать при предстоящем разговоре. Студентов о таком не просят: это — далеко за рамками того, что позволительно попросить у студента. А вот свояченицу, безусловно, мог. Что ж, стоило попробовать: в самом скверном случае я бы столкнулся с весёлым недоумением и фразой вроде «Андрей Михайлович, не сегодня!», но и от таких фраз никто ещё не умер.
«Элла, мне, кажется, нужна твоя помощь», — произнёс я очень негромко.
И снова я наблюдал её превращение. Девушка начала поворачиваться ко мне, ещё улыбаясь, но, едва она встретилась со мной глазами, по ней прошла почти видимая волна.
«Я здесь», — ответила она так же тихо, что едва ли было понятно кому-то, кроме меня.
Я кратко пояснил, в чём именно мне нужно помочь, и она, отдав свой шашлык Гершу, направилась к дому — очень похоже на Марту, без всяких лишних слов.
«Мы-таки ещё не настолько близки, чтобы мне прямо доедать за ней… — пробормотал Борис. — Надеюсь, это всё займёт не больше часа. Я бы её хотел дождаться и проводить до остановки, а то ведь ещё по дороге свалится… в какую яму! Кто знает, что происходит в голове у человека с такими резкими переключениями… Правда же, отец Нектарий?»
«Эти «переключения», Василий Витальевич, — в области непознанного, — отозвался Алёша ему в тон. — Не одобряю и не осуждаю их, потому что просто не понимаю механизма и сути — а лёгкая оторопь берёт каждый раз!»
— Когда я вернулся в «столовую» — вот, кстати, её окна, слева от входа в дом! — то с облегчением увидел, что девушки уже как-то столковались друг с другом, — повествовал Могилёв. — С облегчением, потому что Марта никого прочего на эту «исповедь» не звала, а в моём приглашении третьего человека имелась, безусловно, своего рода бестактность, которую я, поверьте, прекрасно осознавал. Осознавал и то, что иногда бестактность — меньшее зло, чем… ну, какая нужда пояснять очевидное! Я даже, помню, предложил им, чтобы мне и вовсе не присутствовать, и отнюдь не из желания сбежать от ответственности! Но Марта попросила меня остаться.
И, глубоко вздохнув, без всяких дополнительных просьб начала рассказывать.
Чуть больше года назад Владимир Викторович пригласил девушку к себе на квартиру для консультации по её курсовой работе. Дело более-менее обычное, хотя многие предпочитают такие консультации давать на кафедре. Тем не менее, позвать студента к себе домой не считается чем-то из ряда вон. На курсовую, в отличие от дипломной работы, научный руководитель обычно выделяет одну консультацию, уж редко больше двух — зачем, однако, я вам рассказываю эти банальности? Вы их наверняка знаете и сами…
Идеи Марты и уже ей сделанное Бугорин раскритиковал в пух и прах — та же сидела, как язык проглотив: не приходило ей в голову, как защитить её скромные мысли, да и защищать-то, по совести, было почти нечего… Заведующий кафедрой даже не гарантировал студентке «удовлетворительно» на защите. «За что хоть мы тебя взяли? — размышлял он вслух. — Ещё, небось, и стипендию получаешь! Да, тяжело тебе, девочка, придётся! Как ты будешь в следующем году писать диплом — ума не приложу! Закажешь за деньги, что ли? Так ведь купить — это полдела, надо ведь и в тыковке кое-что иметь! А ты погляди-ка на себя: двух слов связать не можешь! Ну, раньше надо было думать, раньше!»
«Что же мне делать? — прошептала Марта, уже, наверное, готовая расплакаться. — Какой же выход?»
И научный руководитель обозначил ей этот выход: в тех самых выражениях, что и Насте Вишневской.
