«Да, — добавил Алексей, — и евреи, конечно, должны быть благодарны редакции «Киевлянина» за освещение этого дела. А ещё я пожаловался Василию Витальевичу, что получаюсь каким-то «министром без портфеля»! Я готов был служить уже сегодня — и то, Вербное ведь воскресенье! Но где? Да и «прихожане» все разбежались — правда, те, кто ушли, едва стали бы прихожанами. И какие службы может совершать Церковь кающихся — не литургию же? Или сразу литургию, с преосвящением Даров? Страшно сие… Наконец, сказав «готов», говорю ли я правду? И, жалуясь на отсутствие верующих, не испытываю ли тайное облегчение? Как много вопросов…»
«И всё же! — Герш поднял вверх указательный палец. — Два человека перед тем, как уйти, спросили батюшку о возможности исповеди в будущем: Феликс Феликсович и генерал Алексеев. Разве не здóрово?»
«Но прямо сегодня это сделать — не захотел ни один! — закончил Алёша. — Оба попросили отложить. А мне — мучайся, почему: не потому ли, что бездейственно из моих рук? Боюсь, очень боюсь, государь, что вместо Церкви создали мы бумажную игрушку, шарик, который только на ёлку повесить… Вот и Матильда мне не спешит исповедоваться…»
«Ох, Алексей Николаевич, то есть отец Нектарий! — я почти рассмеялся. — Потому и не спешит, что не потеряла надежды на вашу симпатию, а батюшки жён без острой нужды не исповедуют, да и невест им несподручно…»
«Как же! — Алёша начал краснеть, а я с умилением подумал, что этот такой взрослый в своём взгляде на мир, таким глубоким явившийся мне сегодня человек способен смущаться как неиспорченный подросток. — Давайте лучше о другом! Хотел просить вашего разрешения, верней, предложить вам — не знаю даже, как подступиться…»
— Но Алёша не договорил: к нам вышла Марта.
«Спасибо, что дождались нас! — поблагодарила она молодых людей. — Мы готовы идти. Будем готовы через три минуты, если вы ещё немного потерпите. Лиза сказала, что у неё есть для государя два слова».
Я пообещал, что постараюсь никого не задержать, и быстро поднялся в дом.
Элла стояла у оконного проёма. В сумерках, против света, я почти не различал лица, но по каким-то неясным признакам, может быть, по неким невидимым токам понял, что это до сих пор именно она.
«Ники! — проговорила она шёпотом, но отчётливо. — Я надолго тебя не задержу, но знай: Матильда тебя, кажется, любит».
Вот, образно говоря, и на меня вылили ушат воды! Не холодной — горячей.
«Она не сказала напрямую, — продолжала девушка. — Даже, наверное, вообще ничего не сказала. Но каждому, у кого есть глаза, заметно. И чтó ещё могло случиться, когда её назвали Матильдой!»
«Тётя Элла, поверь, — залепетал я, — что мне и в голову бы… Что я никогда не допущу даже мысли…»
«А почему не допустишь? — наивно-беспощадно спросила тётя Элла. — Понятно, что она девушка честная и не видит любовь без брака, и про тебя верю в то же самое, но… разве так невероятно? Она кому угодно будет хорошей женой».
«По многим разным… Ты меня огорошила, конечно! — сознался я. — И этой новостью, и своим вопросом. Мне кажется, это всё не наяву происходит…»
«Ники, бедный… Как скажешь! Считай, что ничего нет, и разговора тоже не было, он тебе приснился… Ваше величество позволят мне идти? Час-то уже поздний…»
Я кивнул — и, выйдя вслед за Лизой на крыльцо, попрощался с последними уходящими студентами. Марта не посмотрела на меня — но и на Алёшу она тоже не глядела. Неужели?
Есть, как вы сами знаете, в уме любого честного педагога безусловное и категорическое «Нет!» в отношении известных поступков, «Нет!», подобное большой красной надписи на бетонной стене. Но ведь они выпустятся из вуза уже этим летом… Что же это за мысли, однако, лезли мне в голову аккурат перед Страстной неделей! Ох, как хорошо, что проект должен был закончиться через полмесяца!
— Студенты ушли, — вспоминал Андрей Михайлович. — Я некоторое время стоял, глядя им вслед, а после — на окрасившуюся закатными лучами дальнюю полосу деревьев: опушка берёзовой рощи видна прямо с моего крыльца. Можете сами это проверить! Помню, стоял даже долго — и бормотал себе под нос какую-то нелепицу:
«Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит… Там студентки исторического факультета сватают своих подруг к преподавателю и называют его на «ты»…»
Замечу ради справедливости, что, конечно, я перестал видеть в Лизе свою студентку — да и всех их перестал считать студентами. Я уже об этом говорил. Кроме того, новое… присутствие в ней, назовём его осторожно именно этим словом, насколько вообще-то оставалось Лизой Арефьевой? Я не был, да и не превратился за прошедшие годы ни в некоего художника или поэта — спутника высоких озарений, ни в мистика, простой же человек к «присутствиям» должен относиться скептически и осторожно, тем более если этот человек — бывший монах и знает про массу пёстрых форм, которые принимают наши фантазии на духовные темы. А уж верить им и вовсе никогда не надо торопиться…
