Следовало решить, где я заночую с воскресенья на понедельник: в городской квартире или на даче. Дом той весной пока совсем не был приспособлен для жилья. Имело смысл обзавестись хоть спальным мешком или матрасом. Мне пришло на ум дойти до нового торгового центра в Зимнем, который, возможно, ещё работал, поискать в нём этот пресловутый спальный мешок и в зависимости от цены принять решение на месте.
В посёлке имелось — «имеется» будет более правильным глаголом, с ней ничего не произошло — подобие главной площади, на которую смотрят фасады городской администрации, магазина да местного детского сада. В центре этой площади — нечто вроде крохотного сквера с четырьмя скамейками и стелой, поставленной в память жителей Зимнего, погибших в годы Великой Отечественной войны. Тропинка, которой я обычно пользовался, проходила — и проходит — мимо этой стелы. Можете себе представить моё изумление, едва не потрясение, когда, не доходя до сквера нескольких шагов, я увидел у памятника павшим землякам — свою аспирантку Настю Вишневскую!
«Анастасия Николаевна! — выдохнул я. — Я думал, вы болеете… Какими судьбами?»
Настя вздрогнула. Посмотрела на меня коротко и как-то виновато, затем отвела взгляд. Медленно подошла ко мне, по-прежнему избегая глядеть мне в глаза.
«Болею, — буркнула она, избегая приветствия. — Воспалением… глупости. И ещё кое-чем…»
«Чем же?» — не понял я.
«Так я вам всё и сказала! Мы, может быть, присядем? Не то чтобы я в восторге от этой скамейки…»
«Отчего же, она сухая, чистая», — заметил я бесхитростно.
Мы присели, и Настя молчала некоторое время. Я её не торопил.
«Я прошу прощения за свой глупый звонок вчера», — сказала девушка, достаточно неожиданно. Кажется, она забыла, что это я ей позвонил.
«А я тоже хотел извиниться перед вами, — пришлось признаться мне. — Я не имел права… Я ведь даже Алёше покаялся, представьте!»
«Что? — поразилась она — и поглядела на меня как на кого-то, кто самую малость тронулся умом. — Почему Алёше?»
«Мы сегодня учредили Церковь, Анастасия Николаевна, а его рукоположили в иереи. Чудесно, правда?» — я старался, чтобы всё сказанное прозвучало бодро-шутливо, и вовсе не потому, что мне самому казалось это забавным. Просто я наблюдал её потерянный вид, и хотел её как-то ободрить, и ума не мог приложить, как это сделать.
«С вас станется… — протянула Настя. — Это всё очень интересно, но потом… Покаялись, говорите — значит, вам стало стыдно? Сказали раз в жизни ласковое слово девушке — и сразу пожалели?»
«Да нет же! — запротестовал я. — Как вы не понимаете!.. — и только вздохнул. Прибавил: — У меня опускаются руки… Как говорить с вами? Вы всё переворачиваете с ног на голову и толкуете к моему…»
«… Позору, — хмуро завершила она. — К вашему позору. Не бойтесь, не к вашему, а к моему».
«К вашему-то отчего?» — не понял я.
«Оттого! Я не виновата».
«Да кто же вас винит… Про что вы?»
«Про то! Про то, что девушки так глупо устроены. Стóит им сказать: «Настенька, лапушка», и они начинают придумывать себе невесть что, и ночью ревут глупыми слезами в подушку. Вы только не воображайте про себя! — вдруг возмутилась она. — Какое вы право имеете что-то там воображать?! Всё, что я вам писала, продолжает действовать, всё, от первого до последнего слова! Это вам понятно?»
«Настя, хорошая моя, — ответил я осторожно и немного грустно, — мне более чем понятно. Я, наверное, очень виноват перед вами за то «лапушка», простите меня! Ну, что же делать, если оно само вырвалось!»
Настя сглотнула, будто силясь подавить слёзы. Прикусила губу, невидяще глядя прямо перед собой. Ещё немного мы посидели.
«Некоторые девушки в такой… болезни, — снова начала она, — немного не владеют собой. Скажете им «лапушка», и можете их лепить как пластилин. Но если даже, не дай Бог, что-то случится, это ничего не будет значить, ничего, ничегошеньки! — она повернулась ко мне. — Понимаете?»
«Анастасия Николаевна, будьте покойны, — произнёс я негромко. — Я понимаю, и, конечно, я не воспользуюсь этой вашей временной слабостью. За кого вы меня держите, в конце концов…»
«Ну вот и… ладно, — она через силу улыбнулась. — А скажите — хотя это очень глупый вопрос, — у вас… никогда не было мысли воспользоваться? Только честно!»
«Воспользоваться в стиле Владимира Викторовича — никогда, — ответил я. — Но если вы требуете «честно», то после вашего расставания с женихом я короткое время тешил себя глупой надеждой на… будущее с вами».
«Да какое же у вас было право? — изумилась она, как будто немного притворно. — Вы ведь не моего поколения, вы старый и больной, вы за мной не угонитесь, вы мне это всё сами сказали!»
«Но, Анастасия Николаевна, — запротестовал я, — человек не волен в своих нелепых мыслях! Вы из меня сами сейчас вынудили это признание, а теперь стыдите!»
Настя сжала губы, но в этот раз будто силясь не рассмеяться.
