— Недаром же говорят, что соседствуют патетическое и смешное! — продолжил он. — Как назло, именно в этот момент открылась без стука дверь — Оля возвращалась из кухни.
Увидев всю сцену, Оля пробормотала, что, наверное, зайдёт позже. Я поспешил попрощаться со своей студенткой и вышел в коридор.
«Что это было?» — спросила соседка Марты, глядя на меня с весёлым изумлением.
«Жест вежливости в рамках исторической реконструкции, — пояснил я. — И, кажется, она всё-таки ещё не полностью здорова».
«Да уж! — согласилась Оля. — Я просто подумала: может быть, у вас в группе так принято…»
Последнее было сказано, само собой, с нескрываемой иронией, но, впрочем, не злобной, и на том спасибо. Неделю теперь будут чесать языки… Я поспешил заверить Олю, что нет, так ещё не принято даже в сто сорок первой группе, сам еле удерживаясь от улыбки, и сказал ей: «До свиданья».
Смех смехом, но на выходе из общежития моё веселье пропало. Этот поцелуй — да, в рамках социально-допустимого, точней, в рамках тех причудливых отношений между персонажами, которые установил наш проект, — всё говорил без слов. Элла не ошиблась… «Бедная, бедная! — думал я, шагая к остановке общественного транспорта. — За что ей это? И Алёше — за что? Он всё уже успел проницать своими ясными глазами духовника (новый позор на мою голову!). Как незаслуженно, дико, несправедливо, нечестно! Как бы — как бы можно было устроить мир, чтобы никогда, никогда такого не случалось?» «Но это у неё пройдёт, — услышал я где-то внутри себя другой тихий голос. — Пройдёт обязательно. Надо только быть терпеливым и подождать. Всё устроится…»
Был ли я полностью с собой искренен в своём огорчении и негодовании на несправедливость мира? Ничего не могу вам об этом сказать, потому что и сам не знаю.
Мы вновь немного помолчали. Андрей Михайлович вздохнул и продолжил:
— Но оставим, наконец, в покое мои мотивы, сомнения и глупые переживания в тот день! Придя домой, я первым делом сообщил Печерской о том, что «активисты» готовы к разговору. Всего примерно через сорок минут она ответила на моё сообщение: Владимир Викторович будет ждать «активистов» у себя дома завтра в шесть вечера. Назывался адрес. Сообщение я переслал старосте группы, которая между делом в общей беседе попросила нас всех во вторник начать работу на полчаса раньше против обычного. Анастасия Николаевна, писала Ада, хочет сделать краткий отчёт о наших финансах, но уже в десять утра должна будет уйти: её работа — то есть замена моих занятий — по вторникам начинается со второй «пары».
Тем же вечером, достаточно поздно, Алёша выложил в беседе своё эссе о Шульгине, написанное в соавторстве с Борисом, как и прошлое — только что доля его авторства теперь была больше. Боялся он, что не дойдут до его текста руки во вторник или просто не хотел читать на публику? Эссе умное, талантливое — впрочем, зачем я нахваливаю, вы, наверное, читали его в сборнике? — и для своего маленького объёма просто изобилует именами тех, с кем Василий Витальевич был знаком лично или о ком высказался, а круг знакомых исторического Шульгина был невероятно широк. Работу Алёши почти не обсуждали, но, похоже, прочитали.
Так, Марта уточнила в той же беседе: действительно ли Даниил Андреев является именно православным мистиком, и нет ли в чтении «Розы мира», его opus magnum[95], ничего, что могло бы повредить душе православного человека? Алёша пояснил: это, дескать, каждый решает сам. Марта коротко поблагодарила и ответила, что попробует непременно разобраться, когда будет время. А Лиза заинтересовалась резкой критикой, которую Шульгин — исторический — обрушил на голову тёзки моего студента, Алексея Николаевича Толстого, за его пьесу «Заговор императрицы», увиденную им в двадцать шестом году в Советской России — кстати, он путешествовал инкогнито, о чём, вероятно, скажу после. Пьеса действительно достаточно клеветническая в отношении последней государыни, хоть и небесталанная. Хотите, найду это место в «Трёх столицах», чтобы не перевирать в своём пересказе?
Встав и сняв с полки книгу, Андрей Михайлович процитировал:
Алёшка Толстой! Ты, который придумал эту мерзость на потеху ржущей толпе, подумал ли ты о том, что когда-нибудь тёмная сила, которой обладал Григорий Новых, может добраться и до тебя, и горько заплатишь ты тогда за унижение тех безответных, что уже защищаться не могут?
Все это ничто перед тем, что они сделали с государем! <… >
— Врёте!.. Он не был таким. Я знал его и говорил с ним!.. Лжет мерзавец Алёшка!
— И, знаете, сложно не согласиться с Шульгиным в этом случае! — продолжил Могилёв, закрыв книгу. — Не подвергаю суду советского писателя именно как писателя, да и вообще хотел бы как можно чаще следовать евангельскому «Не судите». Но что, если и впрямь добралась до советского графа, уже после его смерти, эта тёмная сила? Сама мысль наводит жуть… Лиза очень озадачилась этим вопросом — и обещала написать короткую молитву о душе Алексея Николаевича. Забегая вперёд, скажу, что на следующий день она её и впрямь написала!
