«Если бы вы знали, как мне стыдно!» — шепнула она.
«За что?» — спросил я таким же шёпотом.
«За всё, с самого начала! Вы… найдёте для меня время сегодня вечером?»
«Найду. Я вас чуть сейчас не обнял», — невольно сказалось у меня.
«Какой ужас! — весело испугалась Настя, отводя руки от лица и, кажется, стряхивая слезинку. — При студентах… Нет уж, давайте все эти глупости оставим на вечер — можно?»
— Проводив Настю, я вернулся к группе, — рассказывал Могилёв, — и буквально через несколько секунд после моего возвращения в гостиную вошли двое. Одним был Тэд. Другим — Шульгин.
Да, Шульгин, и произношу его фамилию без всяких мысленных кавычек! Василий Витальевич появился именно в том изменённом обличье, в котором его увидела Советская Россия в тысяча девятьсот двадцать шестом году: обритая, полностью свободная от растительности голова, строгое, твёрдое, будто потемневшее лицо, высокие сапоги, полувоенные брюки, синяя толстовка образца конца позапрошлого века — и синяя фуражка с жёлтым околышем!
«Невероятно, — шепнул я Тэду, севшему рядом со мной. — Даже фуражку раздобыли точь-в-точь! Где хоть нашли?»
«В китайском интернет-магазине… Нет, государь, мне жаль, что мы не сумели разыскать ему галифе! — откликнулся Тэд. — Потому что разве это — галифе? Чистая профанация…»
И тут нас всех удивил Альфред. Он, сощурившись, прокаркал даже не вполне своим голосом:
«Василий Витальевич, милостивый государь! Извольте нам дать разъяснения по этой позорной, позорнейшей истории с «Трестом»!»
Дистанция между ним и его героем была в случае Штейнбреннера, наверное, короче, чем у кого-либо, но всё-таки этот голос воспринимался как чужой. «Каркал» Милюков чистейшей воды — кстати, именно этот несколько странный и почти обидный глагол использует сам Шульгин, характеризуя речь Павла Николаевича третьего марта семнадцатого года на квартире Путятиных, ставшую последней его отчаянной попыткой спасти русскую монархию как принцип. Сообразив, что происходит импровизация, из которой может выйти нечто путное, я поскорей включил диктофон, а Тэд поспешил щёлкнуть своей хлопушкой.
